Телесное и политическое
Прохожу квест с продлением ВНЖ в Португалии, и обнаруживаю в себе страх, недоверие к системе и собственную маленьковость. Мне всегда кажется, что политическая машина создана мучить людей, что я от контакта с ней всегда пострадаю.
Этот страх не мой. Взаимодействие с иммиграционными органами власти в Португалии у меня было всегда отличным. Этот страх семейный, страх травмы, которая идет сквозь поколения, который чувствуешь через сжавшуюся руку мамы, когда вы идете менять паспорт, через панику и суету родственников, когда в Узбекистане мне надо было поставить штампик по приезде в паспорте, через то, как переходят на шепот, когда говорят о правительстве.
В танцевальном сообществе много говорят и пишут, как политическое или другое системное насилие живет в нашем теле, влияет на нас, иногда помимо воли, и как государство стремится усмирить и обложить нормами наше телесное.
Например, в Иране современный танец и йога запрещены. Периодически слушаю от своих друзей, как они собирались танцевать в подвалах, устраивали занятия в квартирах и подпольно распространяли эту информацию по городу. Кажется безумием, но даже в нашей культуре такого много. Если посмотреть историю танца, то всегда существовал танец как аристократический высокий стиль, с очень строгими нормами и ограничениями, и народный танец, пляска, свободный танец, который всегда запрещали или ограничивали.
Вот как об этом пишут в курсе по истории современного танца на Arzamas.
Я сама участвовала в разных воркшопах, например, мой знакомый Saed Mansour из Палестины-Израиля делает воркшоп “Dancing the Political”. В 22 году я на фестивале по контактной импровизации участвовала в похожей лаборатории от украинской участницы Ivanna Smolyana, она вдохновлялась новозеландским танцем сопротивления.
Насилие живет в наших телах, замораживает их и заставляет сжиматься и останавливаться, и лучшее противодействие этому — телесная свобода, движение и импровизация.
Прохожу квест с продлением ВНЖ в Португалии, и обнаруживаю в себе страх, недоверие к системе и собственную маленьковость. Мне всегда кажется, что политическая машина создана мучить людей, что я от контакта с ней всегда пострадаю.
Этот страх не мой. Взаимодействие с иммиграционными органами власти в Португалии у меня было всегда отличным. Этот страх семейный, страх травмы, которая идет сквозь поколения, который чувствуешь через сжавшуюся руку мамы, когда вы идете менять паспорт, через панику и суету родственников, когда в Узбекистане мне надо было поставить штампик по приезде в паспорте, через то, как переходят на шепот, когда говорят о правительстве.
В танцевальном сообществе много говорят и пишут, как политическое или другое системное насилие живет в нашем теле, влияет на нас, иногда помимо воли, и как государство стремится усмирить и обложить нормами наше телесное.
Например, в Иране современный танец и йога запрещены. Периодически слушаю от своих друзей, как они собирались танцевать в подвалах, устраивали занятия в квартирах и подпольно распространяли эту информацию по городу. Кажется безумием, но даже в нашей культуре такого много. Если посмотреть историю танца, то всегда существовал танец как аристократический высокий стиль, с очень строгими нормами и ограничениями, и народный танец, пляска, свободный танец, который всегда запрещали или ограничивали.
Вот как об этом пишут в курсе по истории современного танца на Arzamas.
Как мы помним, «танцующий философ» Ницше признавался, что поверит «только в такого Бога, который умел бы танцевать», и считал потерянным «день, когда ни разу не плясали мы». Он имел в виду — комментировала Айседора — не пируэты и антраша, а «выражение жизненного экстаза в движении». Создавая свой танец — глубоко эмоциональный и личный, — Дункан претендовала на то, чтобы переживать на сцене экстазы и упиваться собственной «волей к танцу». Этим она и привлекала зрителей, любовавшихся «восторгом радости у плясуньи» и считавшими, что ее нужно видеть «хотя бы только из-за этой ее радости танцевать». Пляска-экстаз, пляска-импровизация стала самой характерной утопией Серебряного века. Человеку — писала одна из последовательниц Дункан — надо прежде всего пробудить свою «волю к импровизации».
У Мишеля Фуко есть понятие биовласти — так он называет контроль, который современное общество осуществляет над телом индивида. Речь идет не столько о прямом контроле, сколько о наборе культурных норм и практик дисциплинирования тела. Дисциплинировать тело, воспитывать, подчинять его контролю и самоконтролю требуется именно потому, что в теле видят опасность. Пробуждение телесных сил и энергий может быть чревато и для окружающих, и для самого «владельца тела».
И наоборот, в телесности и пляске часто видят последний островок сопротивления — в том числе сопротивления нормативной культуре, облеченной в слова идеологии.
Я сама участвовала в разных воркшопах, например, мой знакомый Saed Mansour из Палестины-Израиля делает воркшоп “Dancing the Political”. В 22 году я на фестивале по контактной импровизации участвовала в похожей лаборатории от украинской участницы Ivanna Smolyana, она вдохновлялась новозеландским танцем сопротивления.
Насилие живет в наших телах, замораживает их и заставляет сжиматься и останавливаться, и лучшее противодействие этому — телесная свобода, движение и импровизация.