Квикс: левая или правая?

Модди невольно залюбовался им. На нём была тёмная, почти чёрная рубашка с довольно глубоким вырезом. Тонкая ткань мягко облегала грудь, а вырез открывал красивую линию ключиц и загорелую, гладкую кожу. В полумраке салуна лёгкая серебряная цепочка на его шее тонко блестела, ловя редкие отблески ламп. Кожа выглядела тёплой, бархатистой, а сама линия шеи и верхней части груди была удивительно гармоничной и притягательной.

«Чёрт… очень красивый», — подумал Модди, не отводя глаз. Он поймал себя на том, что невольно задержал взгляд чуть дольше, чем следовало.

— Ты всегда слишком громко разговариваешь, когда речь заходит об этом! Слуги могут услышать.

— Слуги уже всё знают, — отрезал Альтфедов, но всё же понизил голос. — Если они не знают с того дня, то точно догадаются завтра утром. Ты думаешь, Пио не заметила, как я на прошлой неделе вернулся из твоей спальни в пять утра? Или как ты, прости господи, целуешь меня на прощание в прихожей?

— Я не целую тебя в прихожей.

Воспитанные девочки в хороших семьях знали с пелёнок: если тебя целует мужчина — значит, дарит любовь. Или хотя бы её обещание, визитную карточку будущего счастья, залог того, что он сделает предложение, что твоя судьба устроена.

Мальчикам же вбивали в голову совсем иное. В мужских гимназиях, в офицерских собраниях, в кулуарах клубов правило было железным: поцелуй парня — это вызов. Оскорбление, которое смывают только кровью. Если тебя поцеловал другой мужчина — ты обязан ударить. Иначе ты не мужчина. Иначе ты — хуже женщины! Иначе ты — то слово, которое в приличном обществе не произносят даже шёпотом.

Он поймал себя на том, что снова смотрит на губы Санчеза. Четвёртый раз за вечер.

Это началось ещё до ужина, когда они сидели в той же гостиной, но при дневном свете — бледно-золотистом, пробивающемся сквозь ещё не занавешенные окна. Свет этот был обманчиво-невинным. Санчез читал вслух отрывок из Бодлера.