В мозгах этих людей, превратившихся в убийц, застревала лишь мысль о том, что они участвуют в чем-то историческом, грандиозном, не имеющем равных («великая задача, решать которую приходится лишь раз в две тысячи лет»), и потому трудновыполнимом. Это важно, потому что эти убийцы не были садистами по своей природе, напротив, руководство предпринимало систематические усилия по избавлению от всех, кто получал от своих действий физическое удовлетворение».
суждения о положении и облике реального «субъекта зла», то есть не монстра, а самого заурядного, слабого или просто не анализирующего человека, оказавшегося в «злых обстоятельствах»:
— гибкость оценки в момент истории:
«То, что он совершил, было признано преступлением, так сказать, в ретроспективе, сам же по себе он всегда был законопослушным гражданином, поскольку приказы Гитлера, которые он исполнял с присущим ему рвением, имели в Третьем рейхе силу закона».
— ощущение звена цепи, которое лично своими руками и в отрыве от других частей системы не делает ничего «плохого»:
«В своем последнем заявлении Эйхман признал, что мог бы под тем или иным предлогом — как поступали другие — устраниться. Но он всегда считал такой поступок «недопустимым» и даже сейчас не находил в нем ничего «достойного восхищения», поскольку это означало всего лишь переход на другую высокооплачиваемую работу.
Послевоенные рассказы об открытом неповиновении — не более чем сказочки:
«В тех обстоятельствах подобное поведение было невозможным. И никто так не поступал».
Это было «немыслимо». Вот если бы ему пришлось стать комендантом лагеря смерти, подобно его хорошему другу Хёссу, тогда бы он точно покончил с собой, поскольку был не способен на убийство».
— отсутствие необходимости в личной ненависти или идеологичности, достаточность исполнительности:
«У него не было ни времени, ни желания получить полную информацию, он даже не знал партийной программы и никогда не читал «Майн Кампф».
— ссылка на решающую важность обстоятельств:
«Гражданину, у которого хорошее правительство, — везет, гражданину, у которого правительство плохое, — не повезло. Мне удача не сопутствовала» (Эйхман)
— апелляция к начальству или большинству в качестве оправдания личного участия:
«Как же стало возможным, что вы, почтенные генералы, могли с такой неоспоримой преданностью продолжать служить убийце?» ответил, что «не дело солдата судить вышестоящего командира. Оставим это истории или Господу Богу».
«Как говорил Эйхман, самым важным фактором успокоения его собственной совести было то, что он не встречал никого, вообще никого, кто был бы против «окончательного решения» (добавлю: а если был, то естественно тщательно скрывал это от других, а возможно даже и от себя).
— полный отрыв от собственного опыта и восприятия в пользу чужой теории:
«У каждого из восьмидесяти миллионов добропорядочных немцев был свой знакомый приличный еврей. Понятно, что остальные евреи — свиньи, но именно этот еврей — первоклассный».
«Ну кто он такой, чтобы осуждать? Ну кто он такой, «чтобы иметь собственное мнение по этому делу»?
_____________
«Я не чудовище, каким меня изображают, — сказал Эйхман, — я жертва обмана». да не будем же обманываться, чтобы не найти себя однажды на месте безответственного перед миром человека, исполнителя чьего-то зла!
«Давайте дискуссии ради предположим, что неудачное стечение обстоятельств, и ничто иное, сделало вас добровольным орудием организации массовых убийств; мы по-прежнему оказываемся перед фактом того, что вы проводили — а следовательно активно поддерживали — политику массовых убийств. Но политика — это не детский сад, в политике исполнительность и поддержка это одно и то же. А так как вы поддерживали и проводили политику нежелания жить на одной земле с еврейским народом и целым рядом других народов — как будто вы и ваши начальники имели какое-то право определять, кто должен, а кто не должен населять землю, — мы находим, что никто, то есть ни один представитель рода человеческого, не желает жить на одной земле с вами».
суждения о положении и облике реального «субъекта зла», то есть не монстра, а самого заурядного, слабого или просто не анализирующего человека, оказавшегося в «злых обстоятельствах»:
— гибкость оценки в момент истории:
«То, что он совершил, было признано преступлением, так сказать, в ретроспективе, сам же по себе он всегда был законопослушным гражданином, поскольку приказы Гитлера, которые он исполнял с присущим ему рвением, имели в Третьем рейхе силу закона».
— ощущение звена цепи, которое лично своими руками и в отрыве от других частей системы не делает ничего «плохого»:
«В своем последнем заявлении Эйхман признал, что мог бы под тем или иным предлогом — как поступали другие — устраниться. Но он всегда считал такой поступок «недопустимым» и даже сейчас не находил в нем ничего «достойного восхищения», поскольку это означало всего лишь переход на другую высокооплачиваемую работу.
Послевоенные рассказы об открытом неповиновении — не более чем сказочки:
«В тех обстоятельствах подобное поведение было невозможным. И никто так не поступал».
Это было «немыслимо». Вот если бы ему пришлось стать комендантом лагеря смерти, подобно его хорошему другу Хёссу, тогда бы он точно покончил с собой, поскольку был не способен на убийство».
— отсутствие необходимости в личной ненависти или идеологичности, достаточность исполнительности:
«У него не было ни времени, ни желания получить полную информацию, он даже не знал партийной программы и никогда не читал «Майн Кампф».
— ссылка на решающую важность обстоятельств:
«Гражданину, у которого хорошее правительство, — везет, гражданину, у которого правительство плохое, — не повезло. Мне удача не сопутствовала» (Эйхман)
— апелляция к начальству или большинству в качестве оправдания личного участия:
«Как же стало возможным, что вы, почтенные генералы, могли с такой неоспоримой преданностью продолжать служить убийце?» ответил, что «не дело солдата судить вышестоящего командира. Оставим это истории или Господу Богу».
«Как говорил Эйхман, самым важным фактором успокоения его собственной совести было то, что он не встречал никого, вообще никого, кто был бы против «окончательного решения» (добавлю: а если был, то естественно тщательно скрывал это от других, а возможно даже и от себя).
— полный отрыв от собственного опыта и восприятия в пользу чужой теории:
«У каждого из восьмидесяти миллионов добропорядочных немцев был свой знакомый приличный еврей. Понятно, что остальные евреи — свиньи, но именно этот еврей — первоклассный».
«Ну кто он такой, чтобы осуждать? Ну кто он такой, «чтобы иметь собственное мнение по этому делу»?
_____________
«Я не чудовище, каким меня изображают, — сказал Эйхман, — я жертва обмана». да не будем же обманываться, чтобы не найти себя однажды на месте безответственного перед миром человека, исполнителя чьего-то зла!
«Давайте дискуссии ради предположим, что неудачное стечение обстоятельств, и ничто иное, сделало вас добровольным орудием организации массовых убийств; мы по-прежнему оказываемся перед фактом того, что вы проводили — а следовательно активно поддерживали — политику массовых убийств. Но политика — это не детский сад, в политике исполнительность и поддержка это одно и то же. А так как вы поддерживали и проводили политику нежелания жить на одной земле с еврейским народом и целым рядом других народов — как будто вы и ваши начальники имели какое-то право определять, кто должен, а кто не должен населять землю, — мы находим, что никто, то есть ни один представитель рода человеческого, не желает жить на одной земле с вами».