Их любовь была сказкой, сплетенной из солнечных лучей и шепота звезд, убежищем от жестокой реальности, обещанием вечной весны среди серых, безрадостных будней. Билл был для нее всем – рыцарем, спасителем, путеводной звездой в кромешной тьме. Он был её миром, её воздухом, её жизнью. Но сказки, как известно, часто заканчиваются трагически.

И их сказка оборвалась внезапно, жестоко, безжалостно. Билл погиб. Страшная авария, словно ненасытный зверь, вырвала его из её объятий, оставив после себя лишь зияющую пустоту, невыносимую, всепоглощающую боль и эхо его имени, бесконечно повторяющееся в пустоте её существования.

Мир вокруг рухнул, краски померкли, звуки превратились в невнятный гул. Реальность исказилась, превратившись в кошмарный калейдоскоп, и она оказалась запертой в стенах психиатрической больницы, словно в мрачном склепе. Диагноз – шизофрения – прозвучал как приговор, запечатав её в ледяной клетке собственного разума. Границы между реальностью и иллюзией растворились, прошлое и настоящее переплелись в причудливый, пугающий узор. И в этом хаосе, в этом безумии он вернулся к ней. Билл. Её погибший Билл. Живой, теплый, до боли реальный.

Она видела его, как прежде, с той же нежной улыбкой на губах, слышала его голос, такой родной и любимый, чувствовала фантомные прикосновения его рук, вдыхала знакомый аромат, смешанный с запахом его любимых духов. Это было так осязаемо, так правдоподобно, что она потеряла способность отличать иллюзию от реальности, призрак от живого человека. Она цеплялась за эти видения, как утопающий за соломинку, отчаянно не желая признавать, что это лишь жестокая игра её измученного разума, отголосок прошлой, счастливой жизни.

Ночь. Бесконечная, холодная, пропитанная отчаянием и леденящим душу одиночеством. Она сидела на жесткой, скрипучей больничной койке, затерянная в лабиринте своего безумия. В углу комнаты, словно безмолвный страж, высился старый, обшарпанный шкаф, хранитель её страданий. Грязные, холодные стены давили на нее со всех сторон, душили, лишая воздуха. Смертельная рубашка сковывала движения, превращая её в беспомощную пленницу собственного тела. Кровать жалобно скрипела под её весом, словно вторя скрипу её израненной души.

Внезапный холодок, словно ледяное дыхание смерти, коснулся её спины. Голова взорвалась невыносимой болью. Она с трудом открыла глаза. На узком подоконнике, освещенном призрачным лунным светом, сидел он. Билл. На его лице играла печальная, призрачная улыбка, полная невысказанной боли. Он беззаботно болтал ногами, словно не замечая ужаса её положения, её безысходности, её безумия. В этом было что-то непостижимо жестокое, словно он насмехался над её мучениями, над её разбитым сердцем.

— Прости любимая, если бы мог, я бы тебя развязал, — произнес он с легкой, горькой усмешкой, спрыгивая с подоконника. Его голос был таким знакомым, таким реальным… так больно реальным. И эта боль, словно раскаленный металл, прожигала её изнутри, оставляя после себя лишь пепел разбитых надежд и горький привкус безумия. А он, её погибший возлюбленный, продолжал стоять перед ней, призрачный и недосягаемый, словно постоянное напоминание о том, что счастье было, но безжалостно отобрано.