Вопрос Рафаилу (за которого я и отвечаю): Зачем тебе нужен был Горташ? Почему ты держал его
у себя в тюрьме?
Рафаил склонился над темноволосой головой, как строгий дядюшка, и усмехнулся, заглядывая в книгу сверху.
— Что это ты тут делаешь?
Мальчишка вздрогнул. Строго говоря, мальчишкой он уже не был: пятнадцать лет уже, лоб великовозрастный. Рафаил знал, что за его неожиданным появлением последует именно такая реакция, и чувство выполненного долга — испугать мальчишку, все равно он для него в первую очередь «мальчишка» — разлилось внутри сладкой патокой.
— Ничего такого, господин, — сказал мальчишка и повернулся к Рафаилу лицом.
Ну и ну.
— Снова что-то сломал, значит.
За левой скулой Энвера краснели кровоподтеки и царапины — следы от удара наотмашь. Нубалдин бил так, будто ему за это платили, и Рафаил иногда удивлялся, как в таком маленьком существе могло вмещаться столько первородной злобы. Нубалдин, к примеру, терпеть не мог любопытных, пронырливых, но — это он считал, по всей видимости, причиной для личной обиды — больше всего он не терпел умных. В общем, Энверу с надзирателем повезло, и Рафаил покривил бы, ха-ха, душой, если бы сказал, что он не поручил Нубалдину присматривать за мальчишкой специально. Жаль только, что мозгов понять, что этого простым насилием не возьмешь, гному всяко не хватало.
Держать Энвера под замком постоянно стало бесполезно примерно через третьего побега. После первого Нубалдин чуть шкуру не содрал с его спины, после второго — здорово оттоптался по ребрам. Рафаил прибыл как раз к концу экзекуции после третьего раза, чтобы остановить озверевшего гнома от... от чего он там хотел с Горташем сделать, но, в общем, он позволил мальчишке гулять по Дому Надежды относительно свободно — и он, на первый, второй и третий взгляды, присмирел.
Рафаил все чаще находил его в архиве, который одновременно служил дому библиотекой. Иногда он, вернувшись после парочки заключенных сделок, находил его сопящим с книжкой на лице. Рафаил из интереса пытался понять, что Энверу нравится читать, но мальчишка сохранял свою хаотическую натуру во всем — «Искусство любви по-гоблински», «Тысяча и один рецепт (дальше название стерлось)», «Проклятые боги Фаэруна», «Механика для чайников, чашечек и десертных ложечек»...
Потом — об этом Рафаил узнал пост-фактум, как почти обо всем, что творилось в Доме — Энвер стал экспериментировать с узниками, заколдованными на повторение одинаковых действий, и несколько раз (как?!) ему удалось снять с них проклятие. Из-за этого, разумеется, Рафаил наказывал их еще строже, обиднее и постыднее, но сам факт.
— Ну, что сломал, то любезный господин исправит, ведь так? — Энвер улыбнулся, и Рафаил заметил, что Нубалдин разбил ему и губы.
Только этот мальчишка умел говорить «господин» так, что это вызывало внутренний протест. Только Энвер Горташ говорил «господин» так, что, услышав это по обращению к себе, начинаешь чувствовать себя куском мусора. Рафаил усмехнулся шире, и его глаза нехорошо блеснули (пусть он и никак не мог влиять на такие незначительные эффекты своей — эффектной — внешности).
В руках у мальчишки лежал четвертый том гондийской истории. Рафаил не придал этому никакого значения — опять жрет все, что дали. С тем же успехом можно было обнаружить у Энвера историю Глубоководья или песенник о славных победах и подвигах Эльминстера.
— Отвратительно выглядишь, — сказал Рафаил, переведя взгляд на скулу. — Почему ты уверен, что твои проделки стоят того? Однажды излишне доброго дьявола не окажется рядом, чтобы спасти, и злобный гном забьет тебя насмерть.
В темных глазах Энвера Рафаил, в отличие от названий многочисленных книг, ничего не мог прочитать. Черные радужки сливались со зрачками, и иногда Рафаил сравнивал глаза Энвера с одинокими озерцами посреди ночного леса, а иногда — с двумя застойными болотами, мертвыми и унылыми. Он вспомнил вдруг, что болота, глубокие и тихие, были в тот день, когда мужчина с мозолями на руках — башмачник же! — пихнул сына в его руки, дескать, забери _это_ уже и проваливайте к дьяволу оба.
