My gaze rested on his face, which was marred by the pain of suffering and broken hopes. It was comforting to see him like this, broken and downtrodden. I knew that every breath he took was a symphony of pain, and it warmed my heart.
I wanted to hold him in my arms like a fragile glass, breaking him until he bled, explaining that life was not a joyful place where we could better understand ourselves. It would be my quiet revenge: to dismember his body, take away his last hope, and etch this moment in my heart.
I wanted to hold him in my arms like a fragile glass, breaking him until he bled, explaining that life was not a joyful place where we could better understand ourselves. It would be my quiet revenge: to dismember his body, take away his last hope, and etch this moment in my heart.
Взгляд мой остановился на его лице, изрезанном шрамами страданий и разбитых надежд. Как же приятно было видеть его таким, сломленным, подавленным. Я понимал, что в каждом его вздохе кроется целая симфония боли, и от этого мне становилось тепло на душе.
Я хотел бы взять его в свои руки, словно хрупкое стекло, и ломать до посинения, объясняя, что жизнь, это не радость, в которую порой мы входим, чтобы лучше увидеть себя. Это была бы моя тихая месть: разложить его на составляющие, забрать последние остатки надежды и запечатлеть этот момент в своем сердце.