ХОЛЕМШТЕТ
II.
Курился туман в колокольном, посадском, уездном,
кипелся варился в кисельнице не помещаясь.
По кольцам гудящей реки, как по медленным кольцам древесным,
волной и частицей я снова и снова туда возвращаюсь.
Под белые стены, под эти горючие белые стены,
глаголицу трещин читать, ожидая, что камень раскроет
секрет, из расселин раскинет крестами антенны,
дворцом или храмом взойдёт среди пятиэтажных построек.
Залечатся раны земли, все её колеи и ухабы,
откроется воздух орлицам и павам, жукам, мотылькам и стрекозам,
как будто встречают народы царя возле Баб-аль -Захаба
и стонет твоя электричка к Посаду летя от Семхоза.
Куда я смотрю, что хочу разглядеть – не тебя ль, не себя ли,
не медной ли поступи звоны я слышу, не звук ли кимвала,
и то не твои ли глаза над стеной колокольной сияли,
не я ль я от плетёнки горячей обжигаясь кусок отрывала.
Входила я в белую нефть голубиного утра как в пену прибоя,
и купол стопы наконец обретал свой фундамент и цоколь,
давил на сцепление, миг – и как лодка, стекло лобовое
отчаливало из двора, огибая серебряный тополь.
