Кино снова стало коротким.
И, может быть, мы напрасно называем это упадком.
Возможно, кино просто вернулось домой.
Когда братья Люмьер показывали первые фильмы, зрителю не требовалось отдавать кинематографу два часа своей жизни. Несколько минут: поезд, прибывающий на вокзал; рабочие, выходящие из фабричных ворот; поливальщик, который получает заслуженное возмездие за свою неосторожность. Все смеются.
Потом кино повзрослело. Ему построили дворцы, дали бюджеты, сценарии, звёзд, павильоны и красные дорожки. Оно научилось быть большим. Иногда настолько большим, что за всем этим великолепием стало трудно разглядеть человека.
Когда-то и живопись прошла через это, стала слишком большой, даже громоздкой, а стать художником стало практически невозможно. Но затем пришли художники, которые решили пошатнуть пьедестал.
Малевич оставил от живописи лишь черный квадрат.
Дадаисты принесли искусство туда, где его прежде никто не искал, и призвали сбросить старые культурные авторитеты с корабля современности.
Прошло сто лет.
Мы открываем TikTok.
И там снова несколько секунд жизни. Короткие смешные истории. Как на заре кинематографа.
Человек падает в лужу. Кто-то смеётся в метро. Незнакомец рассказывает историю. Девушка танцует на кухне. Кто-то надевает костюм Шрека и идёт в болото.
Маленькие фильмы, которые рождаются быстрее, чем мы успеваем назвать их фильмами.
И вот что меня особенно занимает.
Кино снова стало народным.
Камера больше не принадлежит студии. Монтажный стол помещается в телефоне. А режиссёрский талант больше не обязан начинаться с разрешения человека, который сидит за высоким столом и решает, достоин ли ты снимать.
Поэтому я снимаю TikTok и Reels.
Не потому, что отказался от большого кино.
Наоборот.
Я верю, что это его продолжение.
Для меня живое кино начинается там, где заканчивается необходимость всё контролировать: на улице, в случайном разговоре, в смешном жесте, в человеке, которого ты встретил пять минут назад.
Мне интересно кино, которое не принадлежит только индустрии.
Мне интересно кино, которое может делать каждый.
Возможно, кинематограф сейчас не умирает.
Возможно, он просто снова учится ходить босиком. В этом его Одиссея. Вечное возвращение.
И следующий великий фильм вполне может длиться не два часа.
А сорок семь секунд.
И, может быть, мы напрасно называем это упадком.
Возможно, кино просто вернулось домой.
Когда братья Люмьер показывали первые фильмы, зрителю не требовалось отдавать кинематографу два часа своей жизни. Несколько минут: поезд, прибывающий на вокзал; рабочие, выходящие из фабричных ворот; поливальщик, который получает заслуженное возмездие за свою неосторожность. Все смеются.
Одна ситуация. Один жест. Один смешок и жизнь снова продолжается.
Потом кино повзрослело. Ему построили дворцы, дали бюджеты, сценарии, звёзд, павильоны и красные дорожки. Оно научилось быть большим. Иногда настолько большим, что за всем этим великолепием стало трудно разглядеть человека.
Когда-то и живопись прошла через это, стала слишком большой, даже громоздкой, а стать художником стало практически невозможно. Но затем пришли художники, которые решили пошатнуть пьедестал.
Малевич оставил от живописи лишь черный квадрат.
Дадаисты принесли искусство туда, где его прежде никто не искал, и призвали сбросить старые культурные авторитеты с корабля современности.
Искусство снова стало странным. Личным. Доступным.
Прошло сто лет.
Мы открываем TikTok.
И там снова несколько секунд жизни. Короткие смешные истории. Как на заре кинематографа.
Человек падает в лужу. Кто-то смеётся в метро. Незнакомец рассказывает историю. Девушка танцует на кухне. Кто-то надевает костюм Шрека и идёт в болото.
Скетч. Наблюдение. Абсурд. Случайность.
Маленькие фильмы, которые рождаются быстрее, чем мы успеваем назвать их фильмами.
И вот что меня особенно занимает.
Кино снова стало народным.
Камера больше не принадлежит студии. Монтажный стол помещается в телефоне. А режиссёрский талант больше не обязан начинаться с разрешения человека, который сидит за высоким столом и решает, достоин ли ты снимать.
Поэтому я снимаю TikTok и Reels.
Не потому, что отказался от большого кино.
Наоборот.
Я верю, что это его продолжение.
Для меня живое кино начинается там, где заканчивается необходимость всё контролировать: на улице, в случайном разговоре, в смешном жесте, в человеке, которого ты встретил пять минут назад.
Мне интересно кино, которое не принадлежит только индустрии.
Мне интересно кино, которое может делать каждый.
Возможно, кинематограф сейчас не умирает.
Возможно, он просто снова учится ходить босиком. В этом его Одиссея. Вечное возвращение.
И следующий великий фильм вполне может длиться не два часа.
А сорок семь секунд.