🔠огда оттертое докрасна, скользкое, теплое тельце дочери осторожно положили ей на грудь, Мэрилин не почувствовала ничего. Абсолютно ничего. Ни всплеска нежности, ни трепетной любви, ни даже того инстинктивного зова, о которых так сладко рассказывали ее подруги и бесчисленные книги. Пустота. Словно ей положили нечто неживое, бездушную куклу, вовсе не собственную плоть и кровь, не ту дочь, с которой она ходила под сердцем долгие девять месяцев, двести шестьдесят шесть дней физического неудобства и душевного сопротивления. На ее лице застыло каменное, безжизненное выражение, а единственным желанием было поскорее убрать эти три килограмма чужой, но такой осязаемой тяжести со своего измученного тела.
🔠рачи, привыкшие к слезам радости и восторженным взглядам, пытались скрыть свое замешательство за натянутыми, фальшивыми улыбками. Они тактично моргали по несколько раз, обмениваясь быстрыми, тревожными взглядами. Вероятно, впервые за свою практику им довелось видеть столь ледяное отвращение, столь явное недовольство на лице новоиспеченной матери. Это было нечто, выходящее за рамки любого понимания.
🔠и Мэрилин, ни Лоренцо даже не удостаивали взглядом крохотный сверток, не вглядывались в черты младенца, не искали семейного сходства, как это любили делать другие, счастливые родители. Они даже не удосужились придумать ей имя, для них она была просто нежелательным существом, безликой массой, и свалили эту задачу на плечи матери Мэри.
— Отныне имя твое Равенна, милая. Ворон, — прошептала женщина чуть более пятидесяти лет, ее голос дрожал от нежности, которую так и не испытала мать.
🔠на склонилась над маленьким созданием в палате, и в этот момент, казалось, что глаза младенца, темно-карие и глубокие, уже сочились абсолютным пониманием. В них отражался весь этот серый, меланхоличный мир, чья палитра была выкрашена в оттенки безысходности. Казалось, ребенок уже осознавал, что бытие в нем принесет лишь страдания и мучения. Особенно с той тяжелой, необратимой судьбой, что выпала на ее долю.
🤍🤍🤍🤍🤍
🔠етский заливистый смех, подобный звону колокольчиков, слетел с губ пятилетней Равенны, переплетаясь с заливистым лаем двухцветного английского кокер-спаниеля. Рэйн с клацаньем когтей по начищенному до блеска паркету, шустро мчался по дому, увлекая за собой свою маленькую хозяйку. Этот резвый щенок был единственным настоящим другом Равенны. Лишь ему она могла подарить всю ту безграничную, нерастраченную любовь, что таилась в глубине её юной души, любовь, которую родители, казалось, никогда не были готовы принять.
🔠авенна не задумывалась о причинах их отчуждения. Быть может, у них были более важные дела, чем игры с ней? Возможно, она была слишком энергичной, слишком громкой, слишком существующей для их мира, где царила вечная усталость матери после церковных служб и напряженная занятость отца. Она сама себе была и компанией, и развлечением. Так даже лучше, чем просить маму поиграть, а потом с болью наблюдать за теми двадцатью минутами, которые Мэрилин, с лицом, искаженным отвращением, соизволила уделить дочери, словно та была не родным ребенком, а чудовищем, от одного вида которого хотелось отвести глаза.
🔠эрилин, конечно, уставала. Она же мать, а Равенна – пятилетний ребенок, что с нее взять? Но и ее терпение, как оказалось, не было бездонным. Лик дочери, в котором она упорно не видела ничего от себя или Лоренцо, вызывал лишь раздражение. Тогда мать, которую Равенна с трудом могла назвать матерью, снизошла до внезапного акта, названного ею «добротой». В обычный понедельник, чтобы избавить себя от назойливого присутствия дочери, она подарила ей щенка. Так уж вышло, что это принесло желаемый результат.
🔠рачи, привыкшие к слезам радости и восторженным взглядам, пытались скрыть свое замешательство за натянутыми, фальшивыми улыбками. Они тактично моргали по несколько раз, обмениваясь быстрыми, тревожными взглядами. Вероятно, впервые за свою практику им довелось видеть столь ледяное отвращение, столь явное недовольство на лице новоиспеченной матери. Это было нечто, выходящее за рамки любого понимания.
🔠и Мэрилин, ни Лоренцо даже не удостаивали взглядом крохотный сверток, не вглядывались в черты младенца, не искали семейного сходства, как это любили делать другие, счастливые родители. Они даже не удосужились придумать ей имя, для них она была просто нежелательным существом, безликой массой, и свалили эту задачу на плечи матери Мэри.
— Отныне имя твое Равенна, милая. Ворон, — прошептала женщина чуть более пятидесяти лет, ее голос дрожал от нежности, которую так и не испытала мать.
🔠на склонилась над маленьким созданием в палате, и в этот момент, казалось, что глаза младенца, темно-карие и глубокие, уже сочились абсолютным пониманием. В них отражался весь этот серый, меланхоличный мир, чья палитра была выкрашена в оттенки безысходности. Казалось, ребенок уже осознавал, что бытие в нем принесет лишь страдания и мучения. Особенно с той тяжелой, необратимой судьбой, что выпала на ее долю.
🤍🤍🤍🤍🤍
🔠етский заливистый смех, подобный звону колокольчиков, слетел с губ пятилетней Равенны, переплетаясь с заливистым лаем двухцветного английского кокер-спаниеля. Рэйн с клацаньем когтей по начищенному до блеска паркету, шустро мчался по дому, увлекая за собой свою маленькую хозяйку. Этот резвый щенок был единственным настоящим другом Равенны. Лишь ему она могла подарить всю ту безграничную, нерастраченную любовь, что таилась в глубине её юной души, любовь, которую родители, казалось, никогда не были готовы принять.
🔠авенна не задумывалась о причинах их отчуждения. Быть может, у них были более важные дела, чем игры с ней? Возможно, она была слишком энергичной, слишком громкой, слишком существующей для их мира, где царила вечная усталость матери после церковных служб и напряженная занятость отца. Она сама себе была и компанией, и развлечением. Так даже лучше, чем просить маму поиграть, а потом с болью наблюдать за теми двадцатью минутами, которые Мэрилин, с лицом, искаженным отвращением, соизволила уделить дочери, словно та была не родным ребенком, а чудовищем, от одного вида которого хотелось отвести глаза.
🔠эрилин, конечно, уставала. Она же мать, а Равенна – пятилетний ребенок, что с нее взять? Но и ее терпение, как оказалось, не было бездонным. Лик дочери, в котором она упорно не видела ничего от себя или Лоренцо, вызывал лишь раздражение. Тогда мать, которую Равенна с трудом могла назвать матерью, снизошла до внезапного акта, названного ею «добротой». В обычный понедельник, чтобы избавить себя от назойливого присутствия дочери, она подарила ей щенка. Так уж вышло, что это принесло желаемый результат.