Дорогие друзья!
Мы создали этот канал для участников Школы Поэзии Бориса Кутенкова. Здесь будут полезные материалы для всех, кто интересуется современным литературным процессом.
А пока открываем набор участников на новый
поток.
Слово — Борису Кутенкову:
Вспоминается давний уже соцсетевой разговор Анны Голубковой и Вадима Кейлина, в котором первая иронично заметила (в ответ на перепост моего сообщения о поиске учеников): «Наступила осень. Народ потянулся учиться… литературному мастерству». Второй не менее язвительно прокомментировал, что «скорее не учиться, а учить», и далее развернулась дискуссия о востребованности уроков литмастерства.
Тем не менее, сейчас у меня нет сомнений в том, что эта работа востребована. И вот уже год со дня основания Школы поэзии.
И, что скрывать, мне вся эта движуха откровенно нравится. Опасение перегореть было, но тревога оказалась ложной (спортзал, перемена деятельности как лучший отдых, всепоглощающая любовь к делу). Преподавание — сущая радость.
Что больше всего радует — сложно сказать. Ну, давайте перечислим без «во-первых» и «во-вторых»: всё это — «в-главных».
Радость — дебютные публикации участников и возможность участия в их творческой судьбе. Радость — что люди приходят за общением после предыдущих семинаров: пожалуй, ничто иное так сильно не внушает уверенность в себе как в… наставнике? Кураторе? Не люблю эти слова, веет от них каким-то пафосом самопревознесения; воспользуемся нейтральным «ведущий мастерской».
Безусловная радость — встретить «своего» поэта. Таких за пять потоков было немного — много их быть и не может — и поэтому радость особенна.
Отдельно радует и продолжает удивлять, что на курс записываются люди уже, казалось бы, вполне состоявшиеся, имеющие публикации зачастую и покрупнее, чем у их препода.
Радость — учиться на таких обсуждениях самому и воспринимать этот процесс как взаимный. Только один пример: на одном из занятий, при обсуждении книги Андрея Таврова, Алан Мусаев совершенно прекрасно уточнил мои формулировки о «серьёзности» и «иронии», и стало понятно, что он чувствует проблему глубже меня самого. Такие моменты саморазвития очень люблю; во многом ради них идёшь на занятия. «Художник, воспитай ученика, / Чтоб было у кого потом учиться», по Евгению Винокурову; только вот слово «потом» можно заменить на «в процессе»…
Словом, я вам тут вру — вовсе не радость даже, а счастье; удовольствие, а не изматывающая необходимость.
Мне кажутся перспективными живые обсуждения на актуальные для всех темы — «как мы пишем», например, или литературное тщеславие, или связь поэзии и детских травм… Отклик на такие темы был необыкновенно горячим, участником которых только что была, прочитанные книги… И всё это гораздо важнее, чем движение «по плану».
В рамки курса непременно входит разговор о природе поэзии, об идеальном стихотворении — и здесь помогла лекция о поэтических антологиях издательства «Синяя гора». Отдельно всегда говорим о вопросе интертекста, переваренного влияния; мандельштамовское «критик обязан ответить на вопрос, откуда поэт пришёл», — важная формула. Вопрос этот относится не только к поэтическому тексту, а ко всей литературной учёбе, и, может быть, в этом смысле главный. Литучёба — явление эфемерное, результаты его влияния никогда с точностью не верифицируемы; об этом много рассуждал Леонид Костюков, и он же пришёл к выводу, что, по сути, «главный смысл литературных занятий — в том, что люди в этот момент не нюхают клей в подъезде». Однако постигнутые самим обучаемым результаты влияния способны дать какие-то ответы на этот вопрос — пусть через время. Слова Слуцкого об Антокольском — «Виноват только Павел Григорьич: / В пустоту обронил меня он» и его же «…тот, кто может писать, / Я того не желаю спасать!» — мудрый ответ педагогу от ученика, перенявшего педагогическую эстафету.
Но тут уже мне предпочтительнее замолкнуть — и дать слово самим «неспасаемым». Надеюсь, что обратная связь от вас будет активной, и очень жду этого!
