Рури в третий раз за день заливала кипяточек в любимый термос и молилась всем известным богам, чтобы сегодня в отделение не привезли ни одного ребёнка с подозрением на менингит. Педиатрия — место, вопреки распространённому мнению, нервное, напряжённое, и единственным, что здесь было по-настоящему стабильным, оставались горы шоколада, которые дарили пациенты.
Не потому, что дети так любили сладкое. А потому, что их мамы и бабушки свято верили, что немного глюкозки скрасит последствия стресса и хронического недосыпа.
Рури не спорила. Рури принимала, складировала в тумбочку и мысленно перебирала ассортимент. Сегодня, например, здесь были «Алёнка», спасибо за щедрость, «Милка», пара плиток «Российского» и что-то подозрительное с мятой и перцем. И, конечно, Бабаевский. Бабаевского было много. Потому-то раз в месяц главврач Ксено устраивал тотальный сбор этого конкретного шоколада — его никто кроме доктора Уингфилда не любил, но все старательно копили заветные плиточки, ведь тому, кто принёс больше всех, полагалась награда. Обычно — исполнение какой-либо просьбы или прощение за случайную оплошность.
На пост упала огромная тень.
— Рури-сан.
Она не подняла головы. По голосу она узнала бы этого человека даже сквозь звукоизоляцию операционной. Цукаса — нейрохирург-ординатор, красавчик, любимчик всех медсестёр и санитарок и человек, который появлялся у неё с одной и той же просьбой ровно раз в месяц, как по расписанию.
— Здравствуй, Цукаса, — она медленно отхлебнула чай, не глядя на него. — Чем обязана?
Он замялся. Это было смешно — двухметровый нейрохирург топчется на пороге, как школьник перед доской.
— Ты же знаешь. Сбор Бабаевского. Я… в этом месяце у меня почти ничего нет.
Рури наконец подняла голову и посмотрела на него оценивающим взглядом, взяла со стола плитку экстра тёмного с 99,999% какао и покрутила в пальцах.
— И куда тебя это привело? — спросила она голосом, от которого хотелось тут же пасть ниц и раскаяться во всех свершённых и несвершённых грехах. — Снова ко мне.
— Ты единственная, у кого есть запасы, — вздохнул Цукаса.
— Не единственная. Но остальные тебя пошлют. Им шоколад нужен. А мне — нет. У меня его много.
Она встала, подошла к громадине вплотную и положила плитку ему в нагрудный карман. Медленно так, чтобы он запомнил, чьими стараниями он вообще существует в этой больнице. Ещё несколько шоколадок Цукасе вручили в завалявшемся цветастом новогоднем пакетике.
— Цукаса, — она чуть наклонила голову, — Я не прошу у тебя денег. Я прошу ответной услуги. Как и все в этой больнице, ты мне обязан. Помнишь?
— Конечно, — Цукаса сглотнул. — Помню.
— Вот и славно. А теперь иди, — она легонько подтолкнула его к выходу из отделения. — И передай остальным, что цены на шоколад растут. Инфляция, все дела. Пусть готовятся заплатить... Больше.
Рури вернулась к чаю, с коварной улыбкой глядя вслед уходящему Шишио и прикидывая в голове количество оставшегося товара. Впереди ещё много встреч с «клиентами».
Не потому, что дети так любили сладкое. А потому, что их мамы и бабушки свято верили, что немного глюкозки скрасит последствия стресса и хронического недосыпа.
Рури не спорила. Рури принимала, складировала в тумбочку и мысленно перебирала ассортимент. Сегодня, например, здесь были «Алёнка», спасибо за щедрость, «Милка», пара плиток «Российского» и что-то подозрительное с мятой и перцем. И, конечно, Бабаевский. Бабаевского было много. Потому-то раз в месяц главврач Ксено устраивал тотальный сбор этого конкретного шоколада — его никто кроме доктора Уингфилда не любил, но все старательно копили заветные плиточки, ведь тому, кто принёс больше всех, полагалась награда. Обычно — исполнение какой-либо просьбы или прощение за случайную оплошность.
На пост упала огромная тень.
— Рури-сан.
Она не подняла головы. По голосу она узнала бы этого человека даже сквозь звукоизоляцию операционной. Цукаса — нейрохирург-ординатор, красавчик, любимчик всех медсестёр и санитарок и человек, который появлялся у неё с одной и той же просьбой ровно раз в месяц, как по расписанию.
— Здравствуй, Цукаса, — она медленно отхлебнула чай, не глядя на него. — Чем обязана?
Он замялся. Это было смешно — двухметровый нейрохирург топчется на пороге, как школьник перед доской.
— Ты же знаешь. Сбор Бабаевского. Я… в этом месяце у меня почти ничего нет.
Рури наконец подняла голову и посмотрела на него оценивающим взглядом, взяла со стола плитку экстра тёмного с 99,999% какао и покрутила в пальцах.
— И куда тебя это привело? — спросила она голосом, от которого хотелось тут же пасть ниц и раскаяться во всех свершённых и несвершённых грехах. — Снова ко мне.
— Ты единственная, у кого есть запасы, — вздохнул Цукаса.
— Не единственная. Но остальные тебя пошлют. Им шоколад нужен. А мне — нет. У меня его много.
Она встала, подошла к громадине вплотную и положила плитку ему в нагрудный карман. Медленно так, чтобы он запомнил, чьими стараниями он вообще существует в этой больнице. Ещё несколько шоколадок Цукасе вручили в завалявшемся цветастом новогоднем пакетике.
— Цукаса, — она чуть наклонила голову, — Я не прошу у тебя денег. Я прошу ответной услуги. Как и все в этой больнице, ты мне обязан. Помнишь?
— Конечно, — Цукаса сглотнул. — Помню.
— Вот и славно. А теперь иди, — она легонько подтолкнула его к выходу из отделения. — И передай остальным, что цены на шоколад растут. Инфляция, все дела. Пусть готовятся заплатить... Больше.
Рури вернулась к чаю, с коварной улыбкой глядя вслед уходящему Шишио и прикидывая в голове количество оставшегося товара. Впереди ещё много встреч с «клиентами».