#мг | #зарисовка
Душная комната. Мокрая простынь. Угольная ночь. Тусклый свет просочился сквозь округлую раму окна. Что может быть хуже, чем проснуться ночью в поте лица? Сбитое дыхание. Очередной кошмар, не позволяющий забыть, кто есть кто. Игорь вскакивает с кровати, жадно глотая воздух. Не помогает. Такое чувство, что его душат. Душат не так, как чьи-то сильные руки, а массивными цепями, которые мало того, что ограничивают доступ к кислороду, так и к земле тянут от тяжести, заставляя проломить пол своей квартиры и потолок чужой. Не может двинуться. Отчаянно пытается хотя бы передёрнуть плечами. От глотки спускается режущее плоть ощущение. Задерживается на желудке. Пульс бешено стучит, задерживаясь то на одной точке тела, то на другой, отскакивает от вен прямо в затылок тупой болью. Гром ощущает себя тушей. Мясом. Почти трупом. Не жилец, только грудь вздымается и рот приоткрыт. От того и сухость в горле. Заставляя непослушное тело, сейчас напоминающее мякоть, встать и идти, он вспоминает про старый альбом. Рухнув на колени, Игорь берет фотоальбом. Он хранил его, как зеницу ока. Хранил, как верующие люди хранят иконы, поклоняясь и целуя. Майор проводит указательным пальцем по обложке страницы. Удивительно, когда на ней успел появиться такой слой пыли?
— Это всё — моя вина.
Он кладет ладонь на пол из темных досок. Противно скрипят. Гром пытается найти в них силу. «Прости меня, пап, прости»! Листает страницы, поглаживая каждую фотографию большим пальцем. Парень сжимает челюсть, удерживаясь от слез. Что они ему дадут? Помогут вернуть отца? Не быть таким недоумком? Цифра «десять»? Да Игорь ее ненавидит! Ненавидит так сильно, что его передергивает каждый раз как он ее слышит! Ненавидит так, как ненавидит всех придурков без стержня внутри! Всегда не хватало отца. А сейчас не хватает ещё больше. Отец нужен был ему в любом случае. И нужен сейчас. Но не мертвый, а живой... Живой, чтобы показать все трюки в шахматах. Живой, чтобы накопить на эту гребаную стиральную машину. Живой, чтобы просто быть рядом.
«Прости, пап».
Душная комната. Мокрая простынь. Угольная ночь. Тусклый свет просочился сквозь округлую раму окна. Что может быть хуже, чем проснуться ночью в поте лица? Сбитое дыхание. Очередной кошмар, не позволяющий забыть, кто есть кто. Игорь вскакивает с кровати, жадно глотая воздух. Не помогает. Такое чувство, что его душат. Душат не так, как чьи-то сильные руки, а массивными цепями, которые мало того, что ограничивают доступ к кислороду, так и к земле тянут от тяжести, заставляя проломить пол своей квартиры и потолок чужой. Не может двинуться. Отчаянно пытается хотя бы передёрнуть плечами. От глотки спускается режущее плоть ощущение. Задерживается на желудке. Пульс бешено стучит, задерживаясь то на одной точке тела, то на другой, отскакивает от вен прямо в затылок тупой болью. Гром ощущает себя тушей. Мясом. Почти трупом. Не жилец, только грудь вздымается и рот приоткрыт. От того и сухость в горле. Заставляя непослушное тело, сейчас напоминающее мякоть, встать и идти, он вспоминает про старый альбом. Рухнув на колени, Игорь берет фотоальбом. Он хранил его, как зеницу ока. Хранил, как верующие люди хранят иконы, поклоняясь и целуя. Майор проводит указательным пальцем по обложке страницы. Удивительно, когда на ней успел появиться такой слой пыли?
— Это всё — моя вина.
Он кладет ладонь на пол из темных досок. Противно скрипят. Гром пытается найти в них силу. «Прости меня, пап, прости»! Листает страницы, поглаживая каждую фотографию большим пальцем. Парень сжимает челюсть, удерживаясь от слез. Что они ему дадут? Помогут вернуть отца? Не быть таким недоумком? Цифра «десять»? Да Игорь ее ненавидит! Ненавидит так сильно, что его передергивает каждый раз как он ее слышит! Ненавидит так, как ненавидит всех придурков без стержня внутри! Всегда не хватало отца. А сейчас не хватает ещё больше. Отец нужен был ему в любом случае. И нужен сейчас. Но не мертвый, а живой... Живой, чтобы показать все трюки в шахматах. Живой, чтобы накопить на эту гребаную стиральную машину. Живой, чтобы просто быть рядом.
«Прости, пап».