В печке подрагивал огонь. Домашний воздух был густым, напитанным ароматами
угля, нагретого кирпича и сухой шерсти. Как булочка сахарным сиропом.
Тамара сидела близко к огню, скучающе и методично поддевала нить иглой. Ноги покалывали толстые шерстяные носки. Бабушка суетилась по дому, от печи до стола
и обратно. А мать сидела недалеко, поближе к теплу. В тускловатом свете она расчёсывала мягкую постиранную шерсть. Губы женщины сомкнулись в тонкую ниточку, пальцы согнулись
рыболовным крючком. Блики шевелились на угловатых скулах.
Невольный вздох срывается с губ. В голове всё ещё живы образы прошлого — мама смеющаяся, тихо счастливая, круглолицая и розовощёкая. Она была такой красивой — самой красивой,
как говорил дядя. Но жизненные невзгоды, одна за другой обрушившиеся на её плечи, словно медленно вытягивали жизнь. Не из тела. Из души. Оставило крепкую Ротковскую
красавицу угловатой, с устало-жёлтым лицом и томно-пустым взглядом.
#story
угля, нагретого кирпича и сухой шерсти. Как булочка сахарным сиропом.
Тамара сидела близко к огню, скучающе и методично поддевала нить иглой. Ноги покалывали толстые шерстяные носки. Бабушка суетилась по дому, от печи до стола
и обратно. А мать сидела недалеко, поближе к теплу. В тускловатом свете она расчёсывала мягкую постиранную шерсть. Губы женщины сомкнулись в тонкую ниточку, пальцы согнулись
рыболовным крючком. Блики шевелились на угловатых скулах.
Невольный вздох срывается с губ. В голове всё ещё живы образы прошлого — мама смеющаяся, тихо счастливая, круглолицая и розовощёкая. Она была такой красивой — самой красивой,
как говорил дядя. Но жизненные невзгоды, одна за другой обрушившиеся на её плечи, словно медленно вытягивали жизнь. Не из тела. Из души. Оставило крепкую Ротковскую
красавицу угловатой, с устало-жёлтым лицом и томно-пустым взглядом.
#story