Зорька

Легенды давно уже смыли под купол:
И камни разбились, и умер дракон,
Хранящий молчание гордо и скупо,
Как будто молящийся Иерихон.

У творчества места осталось немного:
Не влезут ни сказки, ни Боги, ни дом.
Укрытие, будка, пещера, берлога —
Ничто не спасёт и догонит Содом.

Догонит и схватит, ведь вышли легенды
За грани фантазий игривых поэтов.
Как будто рассказы, забытые кем-то,
Окажутся частью библейских сюжетов.

Драконы гниют, но восстали из мёртвых,
Принцессам короны врезаются в плоть.
Святые из троицы ищут четвертых,
Отелло Джульетту спешит заколоть.

***

Сюжеты ломаются с треском кинжала,
Ни время, ни смерть, ни любовный роман
Не вынут на мифы картонные жала —
Не слишком расчётлив дешёвый обман.

И вечностей трое, держа оборону,
Безвременно пали без права на тело.
В обмен на судьбу они сняли корону —
Легенды забрали награду умело.

И вечность схватила угрюмые сказки:
«Прощайте! Не связана больше никем!» —
Сказала поверженной троице в глазки,
И бросила в спину им свой сюрикен.

...

черви давятся костями,
в спешке покидая гроб.
что было тонкими плечами
случайно носом толкнул крот.

в глазнице гордо паучиха
свой выводок лелеет вслух
и песню мягко , тихо тихо
бормочет стае черных брюх.

большая муха серебрянка
ищя среди одежды лаз
жужжит , бесстыжая смутьянка
паучьей песне в диссонанс

а муравей, забредший чудом,
не выдержав паучьих нот,
бежал от них сиюминутно ,
по той тропе , что вырыл крот.

и вот наш путник на свободе
и у могильной той плиты
записка , не сказать , чтоб близко к оде....
все коротко: "прошу тебя ,прости.

я не была с тобою в скорби.
не разделяла твоих слез.
не вынесла б и каплю боли,
что мир , как ты , безропотно пронес.

все говорят : "болит , когда теряем" ...
но я отвечу : "стонет , не болит,
кричит !" и кажется мне раем
момент, когда на миг души не теребит

жестокое волненье. на сим - прости!
еще раз , сотню , тысячу раз каюсь
за то , что не ценила той любви.
на сей раз не "прости" , а все таки прощаюсь.

и муравей , вообще-то , сердца не имея,
сказал : "что ж щемит так в груди?
еще силен я , да и молод вроде..."
секунда - умер. может , от тоски...

еще секунда - свет , огни блестят
огромный муравьиный колизей
и свора муравьиных ангелят
напомнили герою умерших друзей.

"да ну , в раю? вот это приключенье..."
и , задней лапкой крылья почесав,
побрел герой , обузданный смущением,
исследовать святые небеса.

и выбрел муравей на пыльную дорогу.
как видно, мало ходит здесь святых людей...
вокруг лишь топи , слезные болота ,
да горестный намоленный ручей.

и слышит он , что пуще звона капель ,
залился тихий , но пронзящий сердце плач.
промчался по болотам водной рябью
и слышно: точно плачет мать.

в руках письмо: то самое , с могилы
у женщины улыбка на губах
вдруг шепчет : "доча , я простила"
но еле видно дрожь в ее руках.

поверь , мне , доча , я простила
и никогда бы не смогла бы не простить
тебя у Бога ведь когда-то я просила
теперь мне грех обид к тебе таить.

и муравей , хотя и житель рая,
вдруг был охвачен тягостной тоской.
быть может , и его когда то мама
грустила , может , вдруг , из-за него?

Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Александр Пушкин, "Поэту"

***
Я прячусь в лужах и созвездиях,
В слиянье красок, звуках нот;
Я вездесущ, я весь мгновение.
Меня поймай — и ты пилот.

Пилот в своей небесной выси,
Тебе подвластны все пути:
Лететь к Луне, попасть в Элизий, 
В другое ль царство перейти.

Мой силуэт узрит не каждый —
Раскрой глаза и станься тих.
Быть может, и тебе однажды
Заметным станет тайный стих.

***
В далекой чаще неизвестной
Бродил в ночи один поэт,
Не ожидал внезапно встретить
Печальный, мрачный силуэт.
Он удивился: "Сплю я, что ли?
Протрите мне глаза скорей!"
Волненье, дрожь его сковали,
И сердце билось все сильней.
  
          Молодой поэт
О, что с тобою приключилось?
Ты светишься, как белый снег.
Ты призрак?—Быть того не может!—
Или чужак с других планет?
          Призрак поэта
Послушай, одинокий странник,
Зачем здесь бродишь в поздний час?
Ступай отсюда поскорее
И не тревожь меня сейчас.
Давно томлюсь под сенью леса:
Уже как три десятка лет
Я день и ночь здесь обитаю,
Мне некому сказать: "Привет".
Когда-то был я человеком,
Но прошлое уж не вернуть.
Я был романтиком, поэтом,
Которому пронзили грудь.
Толпа кричала: "Он преступник,
В тюрьму его, скорей, скорей!
Мы не потерпим вольнодумцев,
Мы не потерпим бунтарей!"
И жил я долго с осужденьем
Моих трудов от серых масс,
Но угасал я постепенно,
Словно звезда на небесах.
Я больше так не мог, увы!
Пойми меня, мой друг.
Моя ранимая душа
Не вынесла тех мук.
Прошу, оставь меня, уйди,
Я обречен страдать;
Прими совет: не дай толпе
Судьбу твою решать.

И скрылся призрак вдалеке,
Сверкая белизной,
Был слышен в лунной тишине
Лишь только волчий вой.

***
Уж близок тот миг, тот пленительный миг,
Когда в летней мгле, видя твой нежный лик,
Я песни петь буду с тобой о любви,
Обнимаясь при встрече вечерней зари.

Будут видны вдали все печали небес —
И холодный ручей; и наш сумрачный лес
Убаюкает голову запахом трав —
Летний сон к нам придет среди царских дубрав.

Этот сон будет странным, неясным слегка:
Мы пойдем по тропе, а далёко луна
Своим светом наш путь без труда озарит,
Освещая роскошный и стойкий гранит.

Мы окажемся в месте из сладостных грез:
Среди лилий, тюльпанов, нарциссов и роз —
Ты возьмешь незабудку, обнимешь меня,
И из нежных очей вдруг польется слеза.

"Извини, мне пора, я уже ухожу,
На тебя, дорогой, крайний раз погляжу.
Вот тебе незабудка, как память о мне,
Про нее вспоминай, когда грусть на душе".

Детишки вьются, лепят хороводы
Вкруг матери, что у плиты поет.
У старшей выпуск, первые свободы,
Речная гладь, подружек хоровод.
На ней лаковые туфли, девчушка как игрушка,
Купон последний мамой отдан был.
А младшие глядят в окошко
А где же папа? Где шаг его, где родной пыл?
Вот дверь распахнута, и мама отложила поварешку,
Влетают дети на отца: «А папа маму раньше на руках носил!»

Он обнят детворой, они хохочут,
Усатый, теплый, пахнущий смолой.
Глаза жены влажнеют и пророчат
Спокойный вечер, ужин золотой.
Повысили его, и хлеб с вином гуляет
По скатерти, где масла желтый круг.
В двенадцать старшая влетает,
Мать для порядка хмурится, но вдруг
Смеется, обнимает, наливает:
Семья вся в сборе, ни разлук, ни вьюг.

И как же сладок миг, когда любовь на пике,
Когда десяток рук сплелись в единое кольцо,
Когда ни тени о грядущем крике,
А только смех и каждое лицо
Сияет предвкушеньем долгой ночи,
Где будут песни, танцы и вино…

Но тихий ужас вызрел на рассвете.
Их вывели в саду, где цвел миндаль.
Семью: отца, что верил в добрый ветер,
И мать, чью шаль еще хранит домашний их рояль,
А старшая глядела виновато,
Что не смогла укрыть их от беды,
Что в лаковых туфлях с заплатой
Стояла босоногою у борозды.
А немцы лишь срывали яблоки куда-то
И ставили на головы малышкам спелые плоды.

А знаешь? Немцы тоже чьи-то дети,
И чьи-то братья, чей-то идеал.
Один из них, с медалью на манжете,
Вдруг автомат задумчиво сжимал.
Он видел: мальчик, рыжий, как полова,
С горбинкой на носу, в росе веснух,
Смотрел сквозь дуло, силясь вынуть слово,
Сквозь гниль души пытаясь видеть дух.
О Господи… Как он похож на его сына…
Что в сквере темного Берлина
Ждет его с утра…

Мужчина думал: «Копия... До жуткой дрожи.
Мой Пауль так же щурится с утра.
А если б мой стоял сейчас? О, Боже,
Во что играет эта немчура?»
Но крикнули: «Стреляй!» — и выстрел грянул,
И всех детей смело одним рывком.
В пижамках, что утюжены с утра.
А тот солдат ведь не был пьяным
Он был овечкой в облике скота.
Тот рыжий мальчик в небеса отпрянул,
Как одуванчик, сорванный тайком.
А немец вздрогнул, побелел и ахнул,
Слеза скатилась под железным ободком.

Приказ второй: расстреливать жилище,
Дом, где еще не остыл суп на плите.
И он ослушался. Сорвал с груди монисто
Бронежилета. «Ты че, солдат, совсем уж обалдел?»
Шепнули сослуживцы. Он не слушал.
Немец видел лишь глаза. Они теперь в раю.
Уже глядят сквозь звездные затушья
На мир, где он остался на краю.
Да, тот немец был овечкой, загнанной в ловушку,
Но волком не сумел быть на плацу.

И автомат уставился на сердце.
«Не буду жить. Не вынесу. Не смей
Меня судить. Я не искал бессмертья,
Я лишь хотел, чтоб выжил маленький еврей».
Он думал о жене, о спящем сыне,
О том, как пахнет липа во дворе,
И пуля, самая последняя в помине,
Прожгла его на утренней заре.
Упал солдат. И в этой же картине
Семья легла в нетленной тишине.

И полегли в одном кровавом плене:
Отец и мать, сынок, две дочки-лепестка,
А немец вовсе не солдат!
Он человек, упавший на колени.
И тот, кто не сумел предать ягнят.
Судьба его скрутила, кровь отлетела по стене
Да пусть все они в аду горят!
Но он ушел туда, где боле не казнят.
И если б у тебя убили кроху,
Ты тоже б слег в сиреневый закат?…

Никто не знал имен. Никто не вырыл яму.
Лишь маленький миндаль ронял свой нежный цвет
На этот клин, на эту драму,
Где каждый был и жертва, и субъект.
Где мальчик рыжий все глядел сквозь темень,
Где немец пал в чужой пыли,
Где судьбы сплавлены в единый кремень,
Где дети так и не смогли взрасти.
Где нет ни наций, ни стрелковых рот,
Тот рыжий мальчик бережно целует
Седого немца, что нашел оплот.
И если что случится, он их защитит!
Но, может, на небесах все люди дружно существуют,
И все они теперь в одном пути…
Никто ни с кем у Рая врат уж не враждует,
И все нашли свою звезду во тьме.