И тут наступает момент перелома. Стоит батальон. Дерется, себя не щадя. Убивает и побеждает. Не слабеет наш огонь, только точнее, только безжалостнее становится. Размозженные головы, оторванные руки и ноги, трупы, вырванные внутренности животных, а главное, густой непрекращающийся поток свинца, жестокого, ищущего своей славы - хлещет кровь из шеи краскома, размахивает маузером кожаный комиссар, и тут же срезан пулеметным огнем, тонко ржут раненые лошади, истошно кричит окровавленный красноармеец, тянет руки... Ужас охватывает всю эту орду. Теперь не отдельные всадники - целыми сотнями мечутся они по полю, пытаясь вырваться из стальной и свинцовой лапы.
Ну уж нет, шер-ами! Как приговаривал ротмистр Дондурчук, а водочки-то откушать? Просим! Рвутся ручные бомбы, бьют пулеметы.
Выскакивает тачанка Лепешинского во фланг. Горячо и убедительно такает "Максим". Отхлынули влево красные.
-Батальо-он! Прицел четыреста!
Это снова покрывает визг и вой, матерщину и крики, пулеметные очереди и винтовочные "пачки" голос полковника Волховского. До сего самого дня не ведал, какой у него громкий голос. Точно труба Иерихонская, призывающая на последний суд.
-Ба-таль-о-о-он!..
Животная злоба красных обращается в такой же животный панический страх. Муравейник трепещет, беспорядочно отстреливается, пытается спастись.
-Огонь!
На миг поворачиваю голову и вижу, как справа от меня ощетинясь штыками, словно соединясь единым нервом, ахнул залпом батальон. И восемь пулеметных огневых струй вожглись в красную мусорную кучу. Айда-ко, мистер "Льюис"!
Я целюсь в спины, нажимаю на спуск. Струи огня и свинца пропарывают серые шинели, рвут бурки, сбивают лошадей. Я продолжаю нажимать на спусковой рычажок: дук-дук-дук-дук-дук-дук-дук...
Наконец, вся красная тьма, все эти сотни и сотни, может быть, даже тысячи, в ужасе, с ревом скачут прочь. Кто коня потерял, тот на своих двоих норовит. Куда, буденновцы-мироновцы? Мы не там, мы здесь. Неужто накушались? Али забрезгали? Так мы свеженьких, горяченьких подбросим.
Нет, не внимают нашим увещаниям. Задали драпака, уши на ветру отлетают. Как это у Михаила Юрьевича, "бежал Гарун быстрее лани..."
В это самый миг:
Бам-с!
Ахает трюхдюймовка. Так вот он о чем, наш полковник Волховской.
Снаряд разрывается в самой гуще красных конников. Это фугас. Огонь, грохот, столб земли, лошадь по воздуху летит. Вопли отчаяния и боли покрывают даже ружейный треск и пулеметный трещет. Так ты, девка, почто с парнями хороводилась?
Я выпускаю последнюю череду пуль. Потом отшвыриваю пустую кассету, вставляю новую. В это время:
Бам-с!
Второй выстрел. И тоже - в самую гущу. Десятка три-четыре красных разлетаются в разные стороны. Так разлетается мухомор от удара по нему сапогом. Вдрызг, в мелкие мокрые шмотья.
Бам-с!
И разрыв, сметающий заднюю группу.
-Батальо-о-он! - голос полковника Волховского прямо надо мной.
Оборачиваюсь. Так и есть. На своей лошадке - сидит, как влитой. Фуражка крепко надета на голову. Козырек по самые глаза. Небольшая рука отсвечивает медью.
-Сомкнись!
Пули цвинькают, жужжат поверху.
Ротные повторяют команды.
-Двумя цепями... Штык на руку! Впере-о-од! Шагом...
А трехдюймовка наша знай колотит по бегущим красным. Бам-с! Бам-с!
-А-арш!
Заключительный аккорд боя. Торжественный и страшный. Шагнул вперед батальон. Все сто пятьдесят штыков. И мерно, неудержимо зашагал по поверженному врагу. Кто шевелился или стонал - били штыком. И дальше, дальше, не ломая строй. Крик, удар! Дальше, господа!
Я подхватываю "Льюис" и, держа его на весу, догоняю ряды. Чувствую, как влажно холодеет горло. Это течет кровь из рассеченного подбородка.
Бам-с!
Уже в версте от нас разрыв. И опять в самую гущу всадников. Подгоняя их, чтобы не задумывались. Они даже раненых не забирают. Вихрем несутся прочь.
