щп

​У меня к тебе –
чувство нежности,
я держусь
из последних сил.
От тепла
до слепой
погрешности
лишь один
поцелуй в такси,
стопка писем,
абсурдность истины,
запах солнечный,
пряность губ.

Мне казалось,
сумею выстоять,
мне казалось,
что я смогу.

А теперь посмотри,
я падаю
в бесконечность
твоих широт.

Ты швыряешь
в меня снарядами,
обжигая губами рот.
За рубашку
цепляюсь
пальцами,
сердце связано,
руки – нет.
Мне над болью
теперь смеяться бы,
провожая
слепой рассвет.

Только смех
ни к чему
хорошему,
я держусь
из последних сил.
Если сам
не исчезнешь
в прошлое,
я не стану
тебя просить.

У меня к тебе –
чувство нежности,
чувство выбитых
звёздных ран.
От жестокой
твоей небрежности
в сердце снова
растёт дыра.

Кто тут жертва,
палач,
судимые?
От кого убегать долой?
Эта нежность
непобедимая,
если я
до сих пор
с тобой.

Запах моря,
изгибы плавные.
Суть момента,
нелепость слов.
Крик врывается
в ночь отчаянно,
мол, куда же
меня несло?

Безнадёжность
смертельных
выстрелов,
ненасытность
горячих губ.

Мне казалось,
сумею выстоять,
мне казалось,
что я
смогу.

Мирленская

❤️ — нравится стих
💔 — не нравится стих

Борис Рыжий

Мой друг, так умирают мотыльки —
на землю осыпаются, легки,
как будто снегопад в конце июля.
За горсточкою белой наклонись,
ладонь сожми, чтоб ветерком не сдуло
обратно наземь, а, отнюдь, не ввысь.

Что держишь ты, живёт не больше дня,
вернее — ночи, и тепло огня
всегда воспринимает так буквально.
Ты разжимаешь тёплую ладонь
и говоришь с улыбкою прощальной:
«Кто был из вас в кого из вас влюблён».

И их уносит ветер, ветер прочь
уносит их, и остаётся ночь
в руке твоей, протянутой на встречу
небытию. И я сжимаюсь весь —
что я скажу тебе и что отвечу
и чем закончу этот стих — бог весть.

Что кажется, что так и мы умрём,
единственная разница лишь в том,
что человек над нами не склонится
и, не полив слезами, как дождём,
не удостоит праздным любопытством —
кто был из нас в кого из нас влюблён.

1994

Борис Рыжий

В те баснословные года нам пиво воздух заменяло, оно, как воздух, исчезало, но появлялось иногда.

За магазином ввечеру стояли, тихо говорили. Как хорошо мы плохо жили, прикуривали на ветру.

И, не лишенная прикрас, хотя и сотканная грубо, жизнь отгораживалась тупо рядами ящиков от нас.

И только небо, может быть, глядело пристально и нежно на относившихся небрежно к прекрасному глаголу ЖИТЬ.
1997 г.

Борис Рыжий

Хочется позвонить
кому-нибудь, есть же где-то
кто-нибудь, может быть,
кто не осудит это
«просто поговорить».

Хочется поболтать
с кем-нибудь, но серьёзно,
что-нибудь рассказать
путано, тихо, слёзно.
Тютчев, нет сил молчать.

Только забыты все
старые телефоны –
и остаётся мне
мрачные слушать стоны
ветра в моём окне.

Жизни в моих глазах
странное отраженье.
Там нелюбовь и страх,
горечь и отвращенье.
И стихи впопыхах.

Впрочем, есть номерок,
не дозвонюсь, но всё же
только один звонок:
«Я умираю тоже,
здравствуй, товарищ Блок...»
1995

Борис Рыжий

Не черемухе в сквере
и не роще берез, –
только музыке верил,
да и то не всерьез.

Хоть она и рыдала
у меня на плече,
хоть и не отпускала
никуда вообще.

Я отдергивал руку
и в лицо ей кричал:
ты продашь меня, сука,
или нет отвечай?..

Проводник хлопал дверью,
грохотал паровоз.
Только в музыку верил,
да и то не до слёз.
2000

Борис Рыжий

В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
её руки.

Длиною в жизнь любая из дорог.
Скажите, что такое русский Бог?
«Конечно, я приеду».
Не приеду никогда.
В России расстаются навсегда.
«Душа моя,

приеду». Через сотни лет вернусь.
Какая малость, милость, что за грусть —
мы насовсем
прощаемся. «Дай капельку сотру».
Да, не приеду. Видимо, умру
скорее, чем».

В России расстаются навсегда.
Ещё один подкинь кусочек льда
в холодный стих.
…И поезда уходят под откос,
…И самолёты, долетев до звёзд,
сгорают в них.
1996

Иосиф Бродский

Я всегда твердил, что судьба – игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако – сильно.

Я считал, что лес – только часть полена.
Что зачем вся дева, если есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке – ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.
Я сижу в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их, как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

1971