Разговор о деревьях

Текст про Беларусь, семью и память — в шорт-листе «Большой книги»

Речь про «Валсарб» — дебютный роман писательницы Хелены Побяржиной.

Побяржина родилась в Браславе (название книги — анаграмма), закончила филфак БГУ.

Я книгу пока не читала, но собираюсь.

Если кто-то уже читал, расскажите, как вам.

«Хорея» Марины Кочан и Беларусь

Марина Кочан — наполовину беларуска. Ее бабушка и дедушка, родители отца, переехали в Россию после войны. Поскольку хорея Гентингтона — генетическое заболевание, можно сказать, что тема книги неизбежно подводит нас к Беларуси. Болели ли дедушка или бабушка героини? А их родители? А их сестры и братья?

Однако Беларусь в книге — это всего лишь одна страница. И, как мне кажется, этого недостаточно.

«Бабушка Маша родилась в Беларуси, но бежала после войны на Север вместе с дедушкой Гришей, ее мужем. Они поселились в Боровом, это под Ухтой. Гриша возил лес, а Маша работала воспитательницей. Заболела, когда ей не было еще и сорока. Во время войны она с другими жителями деревни скрывалась от немцев в лесах и сидела в болоте. В семье будут говорить, что там ее укусил клещ, оттого она, спустя время, и заболела.
Наташа боялась болезни бабушки. Иногда приходилось подходить к ней совсем близко. Та могла задеть девочку неловкими, непроизвольными движениями рук.
Ее трудно было понимать: она плохо проговаривала слова. Она часто ругалась со своим сыном Юрой и грозилась уехать: “У Минск уеду”. Разговаривала с белорусским акцентом. Писала письма родным, в Беларусь, но почерк было не разобрать, как и адрес на конверте. Почтальоны приносили их обратно.
Пару раз она уходила. Днем, когда все были на работе и в школе, когда никто не мог ее остановить. Она пыталась куда-то уехать, сбежать. Ее искали и возвращали».

Вот одно из двух мест книги, где говорится о Беларуси. Я смотрю на эти несколько абзацев и думаю: почему они уехали? Была ли деревня разрушена в войну? Были ли убиты их родные и друзья? Кому пишутся письма, которые никогда не доходят? Почему бабушка, если она родилась в деревне (название не дается), грозится вернуться не туда, а в Минск? Где находится деревня? Близка ли она к Чернобыльской зоне? Может ли быть, что именно поэтому отец соглашался ездить туда в опасные научные экспедиции? Действительно ли бабушка говорила «с белорусским акцентом» — или же на беларусском с вкраплением русских слов, как это делала и моя бабушка? Не стал ли «акцент» интерпретацией ее сыновей, которые родились уже в России?

Мне больно от того, что эта тема не становится предметом исследования, а дается в несколько штрихов — нечувствительно, схематично.

Вот еще одна цитата:

«В папином паспорте перепутали букву, вместо “а” написали “о”. Я часто шутила, что у нас теперь нет родственников. Маленькое семейство кочанов. Крепкие капустные корни в земле».

Пошутила ли бы так авторка, если бы знала беларусский? Вряд ли, потому что шутки здесь попросту нет — беларусское слово «качан» означает «кочан». У семейства всегда были капустные корни. Правда, они оказались не такими уж крепкими. Замена буквы, переместившая фамилию в другой язык, выразила потерю семейной идентичности, памяти.

Дочитала еще одну рукопись одногруппницы и поразилась тому, насколько разные писательницы собрались на курсе (я сейчас на третьей ступени WLAG, она о больших текстах).

Каждый черновик, который я читала, захватывал меня, я наслаждалась тем, как текст устроен на художественном уровне, погружалась в сюжет/тему. На большом объеме прозы многое проявляется ярче: и собственный голос авторки, и то, как она мыслит мир, и то, какую литературу любит.

Очень хочется увидеть все эти книги дописанными и изданными.

Как жизнь влияет на письмо и наоборот

Сейчас я заканчиваю автофикшн-роман о покупке и ремонте деревенского дома на фоне безответной любви. Последняя глава будет описывать канун Нового года — во-первых, этот праздник тесно связан с темой семьи, во-вторых, находясь посреди зимы, он олицетворяет опору, которая помогает дождаться тепла.
Поскольку Нового года еще не случилось, последнюю главу написать невозможно. Интересно, что план на текст создает определенное ожидание от реальности — которое, конечно, может не оправдаться.

Если над последней главой я не могу поработать из-за ожидания будущего, то привести в порядок финал текста в целом не позволяет холод. Я хочу писать о том, как выхожу в гостиную только для того, чтобы включить электрочайник или разогреть суп, но не могу подняться в кабинет для работы — там не менее холодно. Я пишу с телефона про холод. Я пишу директору фирмы фасадных работ в Вайбер. Я звоню узнать, когда заменят входную дверь. Тема текста равна обстоятельствам его написания, а они сейчас брр.

В прошлом году я прочла много книг о природе и женщинах.

Чаще всего это был автофикшн, написанный авторками, которые проживали трудный опыт, наблюдая за миром вокруг.

Изучая то, что всегда было рядом, нарраторки обретали спокойствие. Рассмотреть природу – это, по большому счету, свыкнуться со смертью. Признавая величие мира и собственную конечность, писательницы преодолевают потери и зависимости, принимают бессилие и старение, обретают спокойствие.

Автофикшн, написанный мужчинами, почти не обращает внимания на птиц, растения и морские камни – разве что «Современная природа» Дерека Джармена полна нежности к внечеловеческому, тихому, репродуктивному, упорному. «Уход в лес» Эрнста Юнгера использует лес как метафору выхода из-под контроля государства, не рассматривая его как реальное пространство, «Уолден» Генри Торо берет природу в качестве отправной точки для развертывания дидактики.

Если проследить за тем, как менялась репрезентация личного опыта, выходя за границы мемуаров в область художественной литературы, то видно, что женщины здесь зашли куда дальше мужчин.

Традиция письма, выработанная мужчинами, требует если не события, то ярости, громкости, упрямства, разрушения, поучения – в противоположность тишине, созерцательности, созиданию и вниманию, на которых основывается тон многих моих любимых писательниц. Пока Буковски и Бегбедер пьют, Эми Липтрот борется с алкоголизмом и распознает птиц. Пока в одних книгах звучат старые добрые болтовня и бравада, другие производят новый способ говорения.

Русскоязычный женский автофикшн прошел большой путь: от бесчисленных типичных мемуаров до замечательной «Степи» Оксаны Васякиной. В беларусскоязычной литературе тоже случилось движение: от «Авантураў майго жыцця» Саламеі Пільштыновай до «На заснежаны востраў» Анкі Упала.

Мемуары стали романом, линейное повествование – сложной композицией, воспоминание прирастило метатекст.

Вот маленький список автофикшн-книг, где природа – одна из главных героинь текста:

– «Степь», Оксана Васякина;
– «Выгон», Эми Липтроп
– «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений», Кио Маклир!
– «Путь через лес. О грибах и скорби», Лонг Литт Вун;
– «К реке: путешествие под поверхностью», Оливия Лэнг.