Каторга — вещь малоприятная, но в его жизни безумно значимая.
Для империи это не было чем-то новым, ссылки были частой мерой наказания, и получить такую повесточку особого труда не составляло.
Эркель прекрасно понимал своё положение, когда, будучи молодым человеком, был сослан в Читинский острог без особых надежд вернуться к больной матери. Особых эмоций само прибывание не вызывало, к труду он привык, деньги небольшие получал, да часть матушке всегда ссылал.
Само место губило его всегда, Нерчинская каторга отличалась большим количеством ссыльных и тяжёлой работой с рудами. Для молодых людей это было сродни гибели, которую пытались избежать.
Эркель был таким.
Особого смысла он в побеге не видел, после каторги жизнь его будет не сладкой, а так есть хоть какой-то малый доход. Но несмотря на это, сейчас он далеко не в Забайкалье.
Кавказ молодого парня искренне удивил. Природа была крайне отлична от знакомой, а высокие горы давали ощущение свободы. Внутренний нигилист Эркеля радовался и тянулся сюда. Само ощущение было чем-то новым и неизведанным, но таким желанным для белобрысого.
Стараясь вернуть себе скромную незаметную жизнь, он выбирает поселиться в малоизвестном или же уже вовсе никому неизвестном небольшом ауле, находящимся близ гор. Сам он набожным никогда не был, но жить средь таких людей было проще, он интересовался лишь верой, а вопросов, откуда вернулся, не было. Особых вопросов к его личности не было в целом. Он просто помогал Петру Степановичу в его крайне сомнительных планах, с которым познакомился по приезду на Кавказ, и который затащил его в эту шайку.
Надежд на революцию у Эркеля не было, он просто наблюдал, не зная себе другого занятия в жизни. Никакие планы и задания его не трогали и не интересовали, кроме одной личности в городе...
Этой личностью оказался не развратный, но холодный Казанова, Ставрогин. Неяркий и манипулятивный Пётр Степанович. Ни Дарья, что была насильно отдана Степану, и не Лиза. Женщины его не интересовали никогда, лишь раздражая своей глупостью и покорностью, словно и не желали бороться за право голоса.
Кириллов казался интересным человеком, но особого общения он не заводил, да и создавалось чувство, что вовсе не замечал, а к Шатову испытывал скорее жалость от искренней веры, что и стала бы его скорой гибелью, по нескромным прикидам беловолосого.
... Его внимание привлёк Липутин.
Неприметный сам по себе житель аула, как узнал Эркель, он имел семью, молодую девушку, ему явно не по годам, да трёх дочерей, что держал в страхе.
В ауле проплыл ярым сплетником и развратником. Уважения особого не имел, хоть ценился немногими за острый ум.
На собраниях они лишь редко перекидывались кроткими взглядами. Липутин всегда участвовал в обсуждениях, объясняя яро свою позицию и рвение к свершению новой власти, нашей некудышной страны, пока Эркель лишь наблюдал со стороны за этим цирком, иногда делая пометки в свой блокнотик и далеко не интересуясь компанией рвущихся к дурости глупцов.
***
Время шло, как и прибывание Эркеля в богом забытом ауле. Он так и не нашёл своего дела, да и не очень искал, находясь где повезёт. Он также получал небольшое жалование, половину которого отправлял больной матушке, что готова была на коленях молить о его раскаянии о преступлении в виде побега. Но время шло, и женщина тихо смирилась с ошибкой молодости сына, хоть такого нескромного мнения придерживалась лишь она.
Эркелю и правда было хорошо жить в такой скромности, рядом с безграничным простором. Он продолжал молча сидеть на каждом собрании «пятёрки», и сегодняшнее было далеко не исключением.
По его окончанию, быстро пробежав взглядом по записям ровным почерком в блокноте. Он медленно встаёт одним из последних, когда основная куча подзабежалась, и можно в спокойном одиночестве, молча наедине с собой, вновь следовать к старому, почти разрушенному бараку, на самом краю аула, даже в лёгком отдалении на небольшом холме меж цветущих кустов гибискуса.
