yanta пишет...

Макс оценивал расстояние до горла римлянина. Три шага, если бы не цепь, и ещё один — чтобы дотянуться до кадыка. Цепь, правда, держала за левую лодыжку и была прикована к помосту, на котором он стоял уже четвёртый час под палящим солнцем. Солнце было римским — жадным, бесцеремонным, вылизывало пыль на Forum Boarium и плавило дешёвую мазь, которой работорговец велел натереть ему плечи для товарного блеска.

Помост шатался, когда очередной покупатель поднимался осмотреть его зубы. Макс приоткрывал рот ровно настолько, чтобы казаться покорным дурачком. Зубы у него были хорошие, способные перекусить сырую оленину, а при нужде и римский палец. Но видом он этого не показывал. Он смотрел в землю, сутулился и изображал крайнюю степень истощения, хотя на самом деле просто не спал несколько ночей подряд — готовился к переправе через Ренус, потом бежал с караваном, намеренно отстал и дал себя схватить легионерам у Аквилеи. Всё шло по плану, если не считать, что план был идиотский. Вождь племени, которое римляне называют Batavi, добровольно влезающий в рабский ошейник, чтобы оказаться в Риме и убить консула.

Но он был здесь. Стоял на помосте. И смотрел, как к нему приближается римлянин.

Джорджиус Расселл — впрочем, все звали его просто Джордж, даже отец, когда бывал в хорошем настроении, — терпеть не мог Forum Boarium по двум причинам. Во-первых, тут воняло скотом, сколько себя помнил Рим, и даже благовония, которыми он предусмотрительно надушил край тоги, не спасали. Во-вторых, работорговцы узнавали его в лицо и начинали галдеть наперебой, как стая чаек над рыбным прилавком. Он был патрицием с хорошим вкусом и ещё более хорошим кредитом, а это значило, что ему пытались всучить всё — от кривоногого грека-философа до нумидийского мальчика с глазами испуганной лани.

— Нет, — сказал Джордж четвёртому торговцу подряд. — Мне не нужен грек.

— Но этот знает наизусть «Энеиду»!

— Я же сказал: не нужен. Мне нужен германец. Самый дешёвый.

Торговец по имени Марцелл — толстый, потный, с золотым перстнем на мизинце и совестью, истончившейся до прозрачности, — расхохотался.

— Самый дешёвый германец? Домине, вы хотите, чтобы он сдох у вас в эргастуле через две седмицы? Берите вон того ругия — крепкий, спина что надо...

— Я хочу самого дешёвого, — перебил Джордж. — Желательно при смерти. У меня спор.

— Спор?

— С отцом.

Марцелл захлопнул рот. С отцом патриция лучше не спорить — точнее, можно, но только если ты сам патриций. А он был просто торговец. Поэтому он молча ткнул пальцем в дальний конец помоста, туда, где стоял, покачиваясь от жары, самый неликвидный товар.

— Вон тот. Даже не знаю, доживёт ли до календ. Кожа да кости, бельмо на глазу, говорит на латыни как коза. Даже клейма нормального нет — бывший хозяин поленился. Отдам за пятьсот сестерциев.

— Ты хотел сказать — за триста.

— Я хотел сказать — за четыреста, и это грабёж.

— Триста.

— Триста пятьдесят, и я поставлю ему нормальное клеймо за свой счёт.

— Триста, и клеймо я поставлю сам. Или пусть ходит без клейма. Мне всё равно.

Торговец сплюнул на землю — разумеется, не в сторону покупателя, а так, в общую грязь, — и кивнул. Джордж бросил кошелёк и подошёл к помосту.

Макс поднял глаза ровно настолько, чтобы увидеть покупщика. Молодой. Лет двадцать пять. Тонкие черты, дорогая туника с пурпурной полосой, выдающей сенаторского сынка, тщательно завитые волосы и выражение лица человека, который привык получать удовольствие от собственных идей. На левом плече — изящная фибула в виде серебряной змеи. Пальцы унизаны перстнями: один с печаткой, два без. Левой рукой он поигрывал ремешком от кошелька, правой указал на Макса.

— Имя? — спросил Джордж по-латыни, медленно, будто разговаривал с ребёнком.

Макс моргнул. Он мог бы ответить на чистейшей латыни — вождь батавов обязан говорить на языке врага лучше самого врага, так учил его отец, — но вместо этого он издал гортанный звук, отдалённо напоминающий слово «Максимус», и опустил взгляд обратно в пыль. Бельмо он навёл себе сам: капля молока с мёдом, застывшая на роговице, давала идеальный эффект мутного глаза. Больно не было. Удобно — очень.

— Максимус, — повторил Джордж, пробуя имя на язык. — Ну, это мы быстро исправим. Будешь Максом.

Макс ничего не ответил. Он думал о том, что этот римлянин с серебряной змеёй на плече понятия не имеет, что купил не раба. И что консул, которого он должен убить, — возможно, знаком с этим юношей. Или даже родственник. И что цепь с лодыжки снимут в доме. А там — три шага.

Джордж тем временем уже отвернулся к торговцу, обсуждая доставку товара: пусть приведут в порядок, смажут маслом, дадут какую-нибудь набедренную повязку поприличнее. Макс смотрел на его спину, на то, как играют лопатки под тонкой тканью туники, и отмечал расстояние. Не сейчас. Сейчас нельзя. Сейчас он — покорный дикарь, у которого даже нет нормального клейма.

Но позже.

— Поздравляю, — бросил Джордж через плечо, когда за Максом пришли двое дюжих рабов с носилками. — Ты только что стал моим главным доказательством. Если не сдохнешь по дороге, конечно. Ты вообще ездил когда-нибудь на колеснице?

Макс подумал о боевых повозках своего племени, о том, как они врезались в римские линии, ломая строй, как он сам стоял на доске, правя двумя лошадьми. Колесница. О да. Он был хорошим наездником.

Макс посмотрел на римлянина своим единственным «здоровым» глазом и медленно, с трудом, как будто каждое слово давалось ему с боем, произнёс:

— Не... знаю... domine.

Джордж улыбнулся и улыбка у него была открытая, почти мальчишеская.

— Научишься, — пообещал он. — Я из тебя сделаю лучшего возничего. Отец проиграет спор и съест собственную тогу. А ты станешь чемпионом.

Макс кивнул и отвернулся, чтобы римлянин не увидел, как дёрнулся уголок его губ. Чемпион. Да уж. В его плане убить консула эта должность была идеальной. Кто заподозрит возничего в заговоре? Кто вообще смотрит на рабов, кроме как на инструменты?

Носилки тронулись. Рим шумел вокруг: торговцы, ослы, крики глашатаев, где-то вдалеке звон кузнечных молотов. Макс закрыл глаза и представил, как через месяц-другой он будет стоять перед консулом. С мечом. Или без. Или вообще голыми руками.

Три шага. Всего три шага.