И в Деймоне что-то оборвалось. Последняя тонкая нить, связывавшая его с человечностью, с рассудком, порвалась с почти слышимым звоном.
Он сорвался с места беззвучно, как тень. Ваза в его руке описала короткую, сокрушительную дугу и с глухим, кошмарным стуком обрушилась на затылок пожирателя. Фарфор взорвался с хрустальным звоном на сотни острых, блестящих осколков. Не давая опомниться, Деймон, стиснув зубы, вонзил самый крупный, похожий на кинжал, осколок ему в плечо, рядом с ключицей. Теплая, почти горячая кровь брызнула ему на щеку и подбородок. Он не почувствовал ничего, кроме ледяного удовлетворения.
Пожиратель, оглушенный, с пронзительным, нечеловеческим воплем начал разворачиваться, его рука потянулась к палочке. Но он был старше, удар и предательская боль в плече сковали движения. Деймон действовал с жестокой, отточенной эффективностью: удар коленом в подколенный сгиб — противник рухнул на одно колено; мгновенный, хлесткий удар ребром ладони в висок. Пожиратель с глухим стуком грохнулся на каменные плиты лицом вниз.
— Что ты делаешь?! Ты же... ты на нашей стороне, подонок! — захрипел он, пытаясь приподняться на локтях, кровь и слюна пузырились у него на губах.
🐉
Деймон навис над ним, загородив свет. Его лицо, освещенное снизу тусклым сиянием светильника, стало маской демонической ярости.
— Ты не учел одного, сукин ты сын, — его голос был тихим, интимным, от этого еще более страшным. — Что ты тронул то, что принадлежит мне. Она — моя. А ты посмел осквернить ее своим грязным, убогим дыханием и членом.
🐉
Он впился пальцами в его грязные, жирные волосы, с силой, от которой хрустнули шейные позвонки, дернул на себя и со всего размаху ударил его лицом о каменный пол.
Приглушенный, кошмарный стук отозвался эхом в сыром подвале. Деймон почувствовал слабый, щипящий укол какого-то жалкого щитового заклинания в бок — последняя попытка отчаяния. Он даже не вздрогнул. Просто снова. И снова. С методичным, пугающим хладнокровием продолжил бить головой пожирателя об неумолимый камень. Тупо, монотонно, безостановочно.
Звуки становились все более влажными, все менее человеческими. Он бил, пока тело в его руках не обмякло окончательно, пока хрипы не прекратились, пока под головой не расползлось темное, липкое пятно.
Только тогда он отпустил. Разжал пальцы. Поднялся. Его дыхание было частым и глубоким, но абсолютно ровным. Руки были в крови до локтей, на рубашке расплывалось алое пятно, но он заставил его жить, использовав заживляющее заклинание, чтобы он каждый раз смотрел в зеркало и видел там урода. Деймон повернулся к Пэнси.
И в этот миг вся эта вселенская ярость, весь леденящий ужас мгновенно испарились, сменившись чем-то острым, хрупким, невыносимо болезненным. Что-то сжалось у него в груди.
Он скинул с себя тяжелую, пропахшую дымом и смертью мантию и, опустившись на колени рядом с ней, осторожно, с бесконечной нежностью, накинул ее на ее обнаженное, холодное тело, стараясь укутать как можно тщательнее, скрыть от этого ужасного места. Потом так же осторожно, с невероятной для его силы аккуратностью, поднял ее на руки. Она показалась ему невесомой, хрупкой, как фарфоровая кукла.
Он наклонился, прижался щекой к ее мокрому от холодного пота и крови лбу, провел по нему кончиком носа, глубоко вдыхая. Ее запах. Запах страха, дорогих духов с горьковатой ноткой вишни и что-то неуловимо-родное, согревающее — пряное, теплое, как корица и солнечный свет.
— Я пришел, дорогая, — прошептал он в ее растрепанные волосы, и его голос, всегда такой твердый, вдруг сорвался, стал тихим и сломанным. — Тебя больше никто не тронет. Обещаю.
🐉
Крепче прижав ее безответное тело к груди, почувствовав слабый стук ее сердца сквозь слои ткани, он поднял взгляд на выход из подвала. Здесь, в этом логове зверя, нельзя было оставаться ни секунды. Он мысленно нацелился на свой особняк, на высокую спальню с толстыми стенами и сложнейшими защитами, на тишину и безопасность, которые могли быть только его. Мир снова исказился, сжался в тугой, болезненный узел пространства.
