Он шёл сквозь снег, который пах озоном и старой кровью; лес молчал, даже вороны не смели здесь каркать, а ели стояли чёрными скелетами, обтянутыми белой плотью сугробов.
Посреди этой немоты, на абсолютно голой поляне, росла Она — красная лилия, единственная, и лепестки её горели на морозе, как тлеющие угли, а стебель был чёрен и прям. Он протянул руку, но воздух вокруг цветка затвердел, превратившись в невидимую стену.
— Не трожь, — голос раздался сзади, хрупкий, но острый, как корочка льда.
Она вышла из-за деревьев: тонкая фигура в белом, почти сливающаяся с пейзажем, и только глаза блестели — голодные, безумные.
— Я шла за ней три зимы, — сказала она, кивая на лилию. — Я оставляла следы в реке. Я поила дороги. Ты же видел, во что они превратились.
Он видел: багровые проталины в снегу, алые ручьи, не замерзавшие даже в самый лютый холод, и дорога сюда была вымощена кровью.
— Значит, ты своё уже получила, — ответил он спокойно, — а я ещё нет.
Он не стал ждать, и сталь блеснула в морозном воздухе коротким, почти ласковым ударом под рёбра; она осела, хватая ртом ледяной воздух, но вместо крика из горла вырвался только вздох удивления, а он уже отвернулся, глядя, как её кровь хлынула на снег, как пар вырвался из раны и как бездыханное тело падает навзничь.
А потом плоть расцвела.
Из её груди, из раны, из губ, из закрытых глаз хлынули лилии — красные, алые, багряные, всех оттенков только что пролитой жизни; они росли с влажным, чавкающим звуком, распускались, тянулись к небу, заслоняя собой мёртвое лицо. Первая лилия, та самая, которую он хотел сорвать, качнулась на стебле, будто прощаясь, и он шагнул к ней, и рука его почти сомкнулась на стебле.
Вой раздался сразу со всех сторон. Волки вышли из леса бесшумно — серые тени, выкованные из голода и зимней тьмы, и глаза их горели, как лепестки лилий. Они окружили его быстро, без единого рыка, просто сомкнули кольцо.
Первый прыгнул молча, и он успел ударить, но второй уже рвал ему ногу, третий вцепился в плечо, и их было слишком много. Он упал лицом в снег, чувствуя, как зубы разрывают плоть, как горячая кровь плавит лёд под ним, а потом что-то странное: боль начала стихать, тело стало лёгким, почти невесомым.
Из его ран, из разорванного горла, из выеденных глазниц начали сочиться цветы — не лилии, а что-то другое, чёрное, с острыми лепестками; они ползли, как змеи, оплетая волчьи морды, забираясь в их пасти, прорастая сквозь шкуры. Волки скулили и отступали, но поздно: цветы уже были внутри них, они пили, росли, цвели.
Снег пошёл сильнее и падал молча, укрывая всё: два изувеченных тела, волчьи туши, кровавые цветы. Через час поляна была девственно белой, через два не осталось даже запаха. А на месте, где лежали он и она, осталась только тишина, сугроб и один-единственный росток чего-то нового — не красного, не чёрного, а ослепительно белого.