ТВОРЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ Александра Фролова ☕️

ИНТУИТИВНЫЕ СТРАНИЦЫ

16.11.22

Выходил за водой. На улице чувствуется близость мороза. Он уже гладит по рукам своим шершавым языком.

Посмотрели пятидесятиминутный фильм Гаспара Ноэ "Вечный свет". Его пространство напряжено, как нерв. Фильм о фильме – фрагмент дня съёмок фильма о сожжении ведьм на костре. Экран сначала делится на два, затем на три. Ведьмы привязаны к столбам. Голгофа? Ближе к концу, в ночном клубе, всё начинает мерцать, символизируя симулякр огня. Сводящий всех с ума звук, как у Merzbow, усиливает эффект помешательства.

О чём писать, если я большую часть времени провожу с учениками на кухне или там же – с книгой? Вспоминается какой-то художник, который прятался от фашистов в нише дома, и бесконечно рисовал свои автопортреты, пока его не выдали соседи. Возможно, я что-то напутал.

Вращающееся в барабане стиральной машины бельё хорошо демонстрирует идею Ницше о вечном возвращении на практике.

Развешанное поперёк улицы над головой бельё очень уместно в старых городах Европы. Если его убрать, то утратится что-то важное – как лишиться утром чашечки кофе и пары часов для чтения.

Я люблю утро, когда город ещё не разгоняется до своих привычных скоростей – время медленной тишины.

Если я замечаю своё отражение в гуще кофе, значит скоро ритм сердца утонет в шуме приближающегося дня.

Ты замесила "тесто" для папье-маше, чтобы сделать собаку в валенках и шапке.

Ольга Седакова при всей своей классичности держит мой фокус внимания своими эссе о поэзии.

С Пушкиным у меня связаны очень тёплые воспоминания из детства, когда я был в классе третьем, приезжая к бабушке на зимние каникулы – хруст снега, треск печки за стенкой, звёздное небо, которое можно было рассмотреть даже через окно, и мы читаем Пушкина "Вечор, ты помнишь вьюга злилась...", даже уча наизусть – единственный период, когда я это делал с удовольствием

***
"Я писал тебя в темноте" , твои беглые, тихие линии шёпотом нанося на стекло,
когда смотрел во двор на падающий снег, напоминающий твоё лицо,
расщеплённое временем, в моей памяти.

Была ли эта комната запечатлена на одной из твоих любительских фотографий?
Ветром нарисована на песке?
Я делаю день более неопределенным, когда пытаюсь позвать тебя.
Моё произношение желает лучшего – меня, постоянно меняющего "местоположение вещей" за моей спиной.
Хотя темно, но в пульсации воздуха угадываются какие-то движения,
будто извивается (танцует) скульптура пламени шёлка от разгерметизации момента.

Я выговаривал тебя босиком из жёсткого, холодного песка, гуляя по заброшенному карьеру.
Груды прошлого и не одного осколка, чтобы болью остановить покрывшиеся инеем ноги.
Я слишком долго думал о снеге, когда писал тебя, отчего он стал серым, а ночь белой.
Рядом со мной на одной ноге стояла цапля.

Большое спасибо редакции "Флагов" за публикацию 🙏

ПОЛОТНО

Не знать где слова переходят в центр взметнувшихся асимметрий – карантин близок к завершению: пламя уносить на обоюдоостром лезвии. Был взмах крыла, клинка, ресниц? – крышами свод остановлен, когда рукой поверхность снята с мгновения (усталость конструктора). Клеит нервно коллаж будущую округлость отпечатка. Камень в лопасть касания давит молчанием, глина сворачивается уравнением, горят поля.

Кашель, заноза-дверь – парадокс не был явлен в полном объеме, но в траншее зарождался кубический день: ноги терять в отражении – ландшафты памяти невозможны пока ветка царапает ливень (если сидеть прямо). Вялотекущий, уходящий вправо...? Несносные весы говорили. Я, он молчали, каменея куда-то по диагонали, изначально с натяжкой, потом строки всплывали одна за другой, то мелькали бессистемно, множась сообществами, дробясь рябью, шумом увлекаемые, но продолжая видеть отсутствие. Теряли контроль, по капле, пытаясь предсказать движение зигзагов: рвались связи, цифры с гнезд высыпались – город терял полярность.

Из главы вырваны ключи – остается смотреть в цветные стеклышки в ожидании затмения. Состав предложения уходил с первой платформы – летящие плечи света, закованы в титульный лист, вытягивались в горящую спицу уставшую расстоянием. Вспышка. Сверчок расстилает такты, еле слышимые сквозь линзу реки, рукава за спиной томятся, лопаются иллюзорности нарывы. В контексте звеньев отыскать пятый угол, где камень в лицо реки ревет, тихо идут люди, звери на север?

Центр не найден, только шелест несоответствий делится на вероятно уже сожженное письмо и руку, безвольно свисающую с кресла. Разбудили те же часы, в тот же день, но мир успел постареть, в дожде укрывшись, боясь показаться голосам, живущим в синхронном пространстве, где-то за чернотой остановленной юлы.

2016 г.

ПРУЖИНЫ ХАОСА
ТРЕТЬЯ ГРАНЬ КОЛЬЦА

Восстановимы карты сожжения, они ближе мастодонта тьмы, но дальше отражений в золе. Обложка книга – завороты на рукавах. Аквариум соляной артерии – тянулись долгие: шеренги. Порезы, сдувающие покровы, библиография ножниц в лоскутах крест-накрест: соломенные руки чтят свой пепел. Попросту воронки мим нанизывает их в гибкость угольных протяженностей. Всплеск глаза – растение геологии координат, там, где и пуль стекло доказано. Обморожен – засвечен падением плоскости. Галерея уходила в дроблении, более чем конфетти подножие. Нострадамус выворачивает косы глин Каббалы, квинтэссенции порядкового и ядра Юпитера. Третья грань теплеет. Поликлиники гаечного дракона. Я называю. Пятая республика ночи. Ощущается, как деревьями, выцветающий оттенок электрических волокон, запакованный в ходьбу бумажника по рукам карманников. Тундры широколиственного горла расходятся фруктовым фонтаном по нижним полкам купажа. Вернее только цистерн рваная диагональ – выстреливает на солнцепёке металлическими муравьями у подземелий щебня. Наружность угрозы преимущественно ствол, колонна, необходимая путешественнику, проваливающемуся в зыбкость песчаных крыльев бабочек (горчица костями звёзд, её безумие, смех, бритва отчасти чайного листа), то, откуда ветвится батут бездорожья (полосками подлинник двери), штрихи на полотнах грязи полусном диаметральной свободы. Означать – идти нараспашку совиного глаза. Священник закрыт поимённо в ущелье обликов. Насильственна непринужденность его, односторонен квадрат. Фонетическая сабля другой стороной. Пресыщен повторами плавный календарь домашнего бога. Со всех школьных проступало фотографией – истёрто – то, что не принимают в себя облака. Настенная истома браслетов теней. На кирпичном – оттиск свинца. Узнал спокойное затылком под часами. Игрушечные, мгновенные до следующей, ступени. Передвижной каркаса лес, плыл серыми норами густоты и тесто отставало. Расписание менялось: пластилин – манекену. Птица сломана шеей, мелеет. С точностью вели сруб размытых корневых систем кольца. Попутчик наблюдал эффекты метели на зазубринах на монетах, чьи хиромантии капилляров стёрты.

КОНЕЧНОСТЬ БЕЗВРЕМЕНЬЯ

между двух капель – дыра
третьей – коронована внутрь тяжестью тяжесть – вогнутый крик
мелом не обвести
добела горизонтом забинтован взгляд
добела раздевается кость – каркас самотождественности

испаряются контуры местоимений
горит конец шнура алфавита
язык – дом – заминирован
язык – руина – слепой архитектор проводит рукой по рваному краю ещё теплого камня

язык – распят: буквы – стигматы

мне больно говорить
мне нечего говорить
мне нечем говорить

мне – не – е – больно
не – е – нечего
е – нечем
г…вор…ь
г…ь

ь – твердеет: зуб – клык – коготь – нож – пуля
ъ – третья капля упавшая в себя в мясо – чёрная литера

«решето языка» кричит дырами ртов в невозможности знакорождения
лишь мёртвенное звукоподражание туману хрономиражей / скальпу полёта птиц растаявших в пепельных книгах
болеописание «ударением на реальность»
каплями свинца
каплями хищной свихнувшейся крови / осами ртути
гусеничная желчь расползается по мостам тишины
разрывая на паузы всхлипы клочья дыхания кислородные спазмы комья слов
в распустившихся бутонах шей

головопад
впереди и сзади
мы в каменном мешке
теряем (считаем) фаланги душ
поднимая себя за волосы над невозможностью
высказывания

все знаки стали – ь
все стали знаками
пустотелыми
гильзами

мёртвый туман облепил камень и он вздрогнул
судорогой охваченного кататонией лица
плачущего над языком бога
умирающего над языком бога
умирающего языком
бога
мы – ткань
опухоли языка – вопящая оболочка
вещей
язык без лица
язык действия
язык конечностей
разлетающихся в пустоте
на высоте незнающей тела
сталкивающихся запутывающихся
тяжело падающих на
землю
раскалывая

говорящие дымом
дыры
между двух
капель
зубы
вцепившиеся в нож

рты вместо подлежащего
шевелятся в толще земли
сквозь толщу земли
под грудой ног

рты рыб
язвы на теле земли
чавкающие зияния боли
чёрные пески зыби
разъятые кислотой местоимения
разъятые на части лица
морфемы тёмных предложений
обугленные ветви углубляют / обращают небо в свист / сирену / рану

рана размером с мысль
«мне больно думать»
проклятые / оставленные (богом) вещи / тела
холодные языки льда освещают место (казни)

неделимые на свет груды
от-торг-ающие свет тела
ис-торг-а-ющие чёрный св(е/ис)т тела

лезвие знания
«мне больно думать»
медленно падает в дыру
имени имён
зажатое между безымянным и большим
конечности
свободной от времени

Коул Свенсен – американская поэтесса, которую я недавно открыл для себя. Рад замечательным переводам Александра Уланова, опубликованным "Флагами"🔥

ИНТУИТИВНЫЕ СТРАНИЦЫ

22.06.23

Что лежит за чертой? Выдавленность? Несоотнесённость с порядком вещей? Куда движется стая уток? Я делаю набросок в блокноте – срез момента – яблока – мои правая и левая доли – орех. За день глаз напитывается светом. Когда я (пишу) ищу тебя в темноте, он помогает. Она очень плотная, если ты слишком учащённо жестикулируешь. Я иду сквозь эту толщу, и моё сердце считает шаги. Мембрана тонка, но упруга. Так же –чувствительна. Я слышу, как в твоих глазах рождаются (хрустят) слёзы. Кусочки алмазов. Соколиные когти. Но моя песня не об этом. Несколько слов – напряжённых, как пальцы в кулаке – языки рептилий, щекочущих круглый воздух, никогда не касающийся своего начала. Твои долгие рассказы – для наших длинных прогулок. Я растворяюсь в каждом атоме времени. Точнее – я обнаруживаюсь. Считай меня горстью зерна, положи в карман, чтобы посеять на швах сросшихся миров. Наших портативных миров, долгое время замкнутых в стеклянных шарах, но в какой-то момент разбитых о стену или лопнувших изнутри из-за центробежного события – вопроса о том, что за этим привычным сводом, и как записать на бумаге голоса птиц стеблем бессмертника. Мне привычны осколки под ногами. Твои впечатления обрывочны, когда ты переполнена образами невыразимого. Сегодня утром небо – сопрано – птицы несут на крыльях его высоту, бросаются вниз и взмывают – поднять свет до точки оды о нём, где голос натянут навзрыд и глаза струятся песком. Стихи современных польских поэтов внезапны на удивление – в нарастающей плотности духоты июньского южного дня проступают какие-то очертания – круглые, прямоугольные, рваные – двери фантомных коридоров, тоннелей, нор, ран – я делаю шаг и пространство вздрагивает, стряхивая дрёму, делаю второй – маятник срывается с места, третий – поезд несётся на меня, стоящего на железнодорожном полотне, и сигналит, пока я подбираю иероглиф к пересборке реальности. Почему мне приходит на ум слово «иллокутив»? Кто диктует мой каждый последующий жест? Я не могу описать место, становящееся намерением. Каждое слово теперь – направление, смещение в сторону выпуклых орнаментов из точек на бумажном листе. Ощупывай взглядом текстуру ландшафта, перед тем как отправиться в путь, каждый узел в потоках расслабленной речи изучи языком, размягчи комки в каждом своём новом горле. День расправляет скелет, трещит остеохондрозом времени. Девочка спрашивает у розового куста, знает ли он где её тень? «Мои дочери были там, где спят мертвые, танцевали под ритм их молчания, но твоей тени там не было» – ответил шиповник. Она живёт босиком, чтобы слушать дыхание земли, надеясь когда-то почувствовать сквозь эту мерность импульс – смеха или плача, охватившего её тень. Но пока всё безрезультатно, как попытки радиоволнами завязать с внеземным разумом диалог, – она почти не чувствует ног – холод делает тело чужим. Мне и не представить всё, что ты размещаешь по обе стороны «и». Твой рот – сейсмически активная поверхность – настойчиво артикулирует пережитый тобой опыт, радикально далёкий от меня, наполненный содержанием, не имеющим возможности выразиться в моём мире. Твоё «И» отражается во мне – «N». Который год я пытаюсь подобрать код к твоему алфавиту существования. Тень полоснула по ржавому замку, и он заиндевел. Нити врезаются в мой оживший рот. Встреча наших наречий в нигде.

ИНТУИТИВНЫЕ СТРАНИЦЫ

16.06.23

Кто из этих букв связал сегодняшний день? Я не знаю этого языка. Все мои попытки понять приводят в тупик. Так в детстве я не мог разгадать, почему ночи зимой светлее, хотя темнеет раньше. Однажды, возвращаясь домой, я увидел внезапно возникшее облако над терриконом, одно на всём небосводе, и кто-то сказал мне, что это – НЛО; меня охватил страх, оставивший ожог на восприятии. Сейчас я понимаю, что неспособность интерпретировать что-то вызывает некоторое оцепенение, границы растворяются и любопытство накрывает тень неизвестности. Разъятостью глаза расширена речь. Я терялся в догадках, где пройдёт горизонт. Условностью чтения нарастаю в отсутствие перспективы. День напролёт человека.

ГРАНИ

***

соберись в кровь диагональ задуть – провести пальцем по не считываемому глазом
тонкому шву на поверхности молока (местоимениями вязаная ткань;
«Я» прорастает в «мы», «он», «они», «никто», «ничто», «I», в плодоносное “R” – сад горит голосами: покрывало «зелени» оглушает кровное поле, разбивая его на ячейки отдельных звуков – руины имён, выстилающих долину, остановленную на повторе темноты)         в кроссворде двора прячется моя одноклеточная память (окно,
закрашенное чёрным – периметр ночи в полдне – слепое пятно)
чья-то тень штопает снег шов сводящий веко с эхо в окончание детства
очерчиваешь радиусом себя замкнут на кубик модального дома (в циферблат)
набирается свеча шарканьем (стопы, нагревающие песок, кипящий берег, волны – раскалённый телом колебательный контур ультрамарина,
сметают мой почерк в темноту окон)  найти (вспомнить) узловые силуэты крови через барьеры (рёбра фабулы, места, обугленные телом, как не проходящим весом события по краям будущего) шаг длится
кашляет месивом


***

голод формы – будущее (прошлое): недосказанность (мёртвый хватает перо описать тёмное в окнах – игра, ведущая силу к взлому рёбер (фабулы),  сдавливающих единичное – рассекает его твёрдость) обращение к другому питает плеть, «рассекающую единичное» на чертежи словаря, которые по капле извлекаешь из
жертвоприношения границ, (гроздья смол кладу на периметр – рост пробудить)
вычерчивая сеть сооружений на обрывках старых планов зданий, повторение которых извлечёт модальный дом из внутреннего пожара тканей языка, помещая в слепое пятно «тонкий шов» на памяти, пока город не запомнит следующего гостя, после того как след первого будет стёрт в не выговариваемую форму будущего


***

нарезное место шумит – испаряется дом в модальность: его присутствие успеть еще оттенить кострами вдоль математической гряды стен свет плещется в точке
территорию без имени меряет полость сетчатки, чтобы напитать травматическим дома – окна роняют тень, как новорожденного из предельной воды в очертание (огня) –
негатив ткани стягивает тепло до хруста в слагаемом дыхании, когда
структура
цитирует себя пульсирующей ветвью льда

***

обмоток лица (из черт его построены лабиринты пустых знаков, вогнутых во внутренние смолы тёмного текста) мокнет в спазме чёрного пламени языка – вавилонская голова, не выносящая своей внутренности, сдвигается на пустоту трещины от накипающих отражений невидимого – он пьёт двери, опаздывающие на нечётный стук пальцев: движение силуэта демонтировано – не вынести даже за плоскость;
только бормотание листвы, тепловые вспышки в тумане – кожа льётся на косный синтаксис: обрывается

2019

***
Требует ли эта дыра внимания? Я не
чувствую разницы. Мы с тобой говорим на
одном языке, но у каждого свои фильтры.
Это дискуссия принимает поворот хищного
растения. Ты кормишь с рук, стоящее за
пустотой безумие среди лицевидных
камней – серых, древних скул,
многоугольных лбов, разворачивая передо
мной поле аргументации, плато
вулканической семиотики. Выращенные
тобой здесь озёра не отражают тех, кто
направлен во вне. Я помню их
пристальный взгляд у себя на спине,
делающим частью этой оптики, когда иду
в мизере света по следам паломников
супрематизма, чтобы уподобиться линзе. Я
и так в твоём присутствии становлюсь
рассеянной. Я хочу вдыхать тебя как пыль,
обнаруживать на любой поверхности
спящей. Шагну, не задумываясь, в бурю,
чтобы впитать твою саморефлексию.
Возможно, только так я смогу обрести
контур двойника. Когда в следующий раз
почувствуешь жжение между лопаток или
на затылке, резко обернись, будто на крик
совы, и ты услышишь грохот падения
тысячи стёкол. Разуйся и иди по осколкам,
чтобы я смогла незаметно достигнуть
дыры и вывернуть её на изнанку. Твой рот.
Мне нужна эта Sarracenia purpurea в моём
выпуклом, каменистом саду – очистить
воздух от пчёл чернозёма.

***

утро сольфеджирует птицами:
пусто открытостью конверта

феномен дерева – утончён – ни тени
на лакмус сетчатки не спешит мир
диффузно отсутствие

тело – легче листа: оттенок фотонов
наносится прохладной кистью сквозняка
на холст пробуждения

начинаюсь на потоках изгибов твоих
твоё тепло – моя первая мысль
вопрос обращённый в себя
корабль приснившийся дереву

в пыльной вазе
отражается страница книги
буквы – чёрные снежинки – пепел
цветов

выдуваемый с линии касания
нарастанием света
остывающими хлопьями разлетаюсь
по траектории времени к зениту
налипая на ось
пространства
влажного от твоего удивления
обращённого к горизонту
когда ты просыпаясь
вместо меня
нащупываешь сухой срез
конверта

Закончил писать цикл трёхстиший " В ДОЛИНЕ ТРЕУГОЛЬНИКОВ ", которые выкладывал по одному. Теперь можно их прочитать сразу все

В ДОЛИНЕ ТРЕУГОЛЬНИКОВ

1

До боли сухая тишина.
Кольцо на столе у распухшей стены.
Прикосновение – далью.

2
Пшеничный свет утра. Воздух рассыпчат.
Рябь на воде. Шероховатость ладоней.
Сопротивление буквы..

3
Между взглядом и полем
Окно покачивающегося поезда.
Вдруг: полоска маков. Который час?

4
Одинокий рыбак
На зеркале, куда смотрится небо.
Мозолистые руки отца. Звёзды

5
Шмель автобуса
В зелёной плазме поля.
Не дышу –не вспугнуть пустоту мысли.

6
За водопадом тень твоего смеха
Слышу. Стволы пальм прячутся от жары
За волосами. В прохладе камней спит вечер.

7
Твоя кожа сохраняет жар дня.
Стала ли книга легче после прочтения?
Фотография бабушки напротив белого листа.

8
Ни тяжёл, ни лёгок шаг ветра –
Тактильность времени. Горечь на губах –
Вкус пепла костра, потушенного водой.

9
Летним вечером пишу тебе письмо.
В его обманчивой прохладе долго
Не заживают чернила.

10
Хруст веток в лесу –
Имя, на которое никто не отзывается.
Влажная от тишины соль.

11
Умирающая на берегу рыба.
Твои слова больше не трогают.
Кусок стекла в воде.

12
На влажных волосах – песок.
Не оторвать взгляд от зигзага в небе.
К окну прилипшие лист дуба и лицо.

13
Белая нить, вплетёная в светлые волосы.
Дорога, теряющаяся в траве. Когда ты говоришь
Со мной, насколько ты искренна?

14
Мой дом – ты и книги, которые тебе не
Нравятся. Два полюса напряжения и ток
Моей жизни, бегающий между.

15
Помнишь долгие прогулки вдоль моря?
Заедающий замо‌к в комнате мотеля?
От тебя – много, кроме лица в памяти.

16
Вспотевшая от темноты книга в саду
Утром. Лёд нетронутой постели. Где ты
Видела свой последний сон?

17
Ты можешь сказать "огонь" или "стекло",
Мои руки неподвижны в тёмной воде, пока
Молчание сверчка не перевесит черновик.

18
Твои знания – поверхность вещей. От
убывающей волны – влажный след. Сухой
блеск на губах. Мягкий от крови камень.

19
В твоём чае прячется солнце.
Каждый глоток – встреча дня с темнотой.
Когда ты спишь, я иногда ношу твою тень.

20
Под ногтями мёртвых – кожа времени.
Между слов – не заживающие царапины.
Буквы ничейных имён вонзаются в язык.

***
Под ногтями мёртвых – кожа времени.
Между слов – не заживающие царапины.
Буквы ничейных имён вонзаются в язык.

***
В твоём чае прячется солнце.
Каждый глоток – встреча дня с темнотой.
Когда ты спишь, я иногда примеряю твою тень.