Выступил с коротким сообщением на форсайте о финансовом суверенитете, который проводился под руководством Максима Орешкина — в Москве, я был по видео из Севастополя. Тезисы.
1. Любой суверенитет связан с избыточностью. Его инструментарий является ненужным и лишним в «мирное время», несмотря на крайнюю затратность своего поддержания в дееспособном состоянии, и востребован по-настоящему только тогда, когда случается «момент икс». Суверен — «тот, кто объявляет чрезвычайное положение»; инструментарий суверенитета — по определению резервный инструментарий чрезвычайного. Наиболее явной иллюстрацией служит армия, которая не нужна низачем до тех пор, пока сохраняется ситуация мира с соседями.
2. Суверенитет — это своего рода интегральное, или предельное основание института собственности; в исходном смысле — на землю, на территорию. Пока не стоит вопрос о предмете собственности, о нём не вспоминают; конфликт суверенитетов — это конфликт по вопросу о том, «что чьё». В случае именно с финансовым суверенитетом, таким образом, ключевой вопрос: а это собственность на что?
3. Это не собственность на деньги, даже в правовом смысле прав эмитента: деньги, будучи в ходу, сами по себе выполняют функцию ликвидного эквивалента собственности, то есть ими в моменте «владеет» пользователь сервиса. Если вы эмитируете свою валюту, вы — хозяин виртуального контракта, подтверждающего право обладателя этой ликвидности приобрести на рынке любой товар или услугу за актуальную стоимость своей ликвидности.
4. Когда Крез Лидийский изобрёл то, что мы сейчас называем «монетой», в чём именно состояла инновация? У Зиммеля, Везерфорда и Г.Девиса это описано примерно одинаково: на тот момент на рынке основным платёжным эквивалентом были драгметаллы в слитках, и каждая операция купли-продажи сопровождалась ритуалом взвешивания этих слитков и определения качества металла, чтобы удостовериться, что эти слитки действительно нужного объёма и качества, соответствующего своей ценности. Это делало любую серьёзную сделку долгим процессом. Монета же представляла из себя кусок того же драгметалла фиксированного веса и состава, на котором была нанесена печать самой авторитетной инстанции — суверена — подтверждающая его гарантию, что он именно того веса и объёма, как заявлено. Это радикально упростило и ускорило сделку — кто из двоих (продавец, покупатель) будет спорить с монархом? Таким образом, это было в первую очередь масштабное снятие ключевой «транзакционной издержки», по Коузу.
5. Из этого экскурса понятно, что в вопросах финансового суверенитета ключевое не то, где и под чьим контролем находится центр эмиссии, а то, где находится центр доверия к стоимости денег. Если говорить о ситуации с рублём, он не был суверенной валютой не потому, что центр эмиссии был где-то снаружи, а скорее потому, что снаружи был центр доверия. Стоимость рубля критически зависела от стоимости бочки нефти и иных сырьевых коммодити на мировом рынке, и её колебания влияли на покупательную способность рубля и его курс относительно других валют гораздо сильнее, чем любые манипуляции суверенного эмиссионного центра с учётной ставкой или темпы эмиссии. Плюс резервирование — ЗВР были куда более «валютными», чем «золотыми».
6. Главное препятствие начавшейся в мире дедолларизации — это чрезвычайно развитая долларовая инфраструктура. Любой отказ от доллара как средства взаиморасчётов сразу же кратно увеличивает уровень транзакционных издержек. Когда наш бизнес в расчёте с китайскими контрагентами сейчас переходит на юани, он с удивлением обнаруживает, что если доллар до Пекина шёл сутки, то юань туда же идёт неделю, будто его туда везут по Транссибу.
7. Принципиальное решение — во-первых, построение системы доверия, а во-вторых, построение развитой инфраструктуры снятия транзакционных издержек. И то и то вне контекста суверенитета дело зряшное — долго, дорого, крайне трудоёмко и в создании, и в поддержании/апгрейде. Более того, глядя из сегодня, масштаб задачи выглядит практически неподъёмным для нашего колхоза. Однако не боги горшки обжигают.
