(любимой)
в треугольник между твоим плечом, шеей, подушкой
можно уместить мою веру в человечество
казалось бы после войн она едва ли больше, чем игольное ушко,
потому что вся риторика про выживание, нацию и отечество
не более, чем - простите - опиум и пивная кружка
или - жаль - та язва, которая не излечиться
на твоих ключицах, крохотных, поддатливых, загорелых
я бы развернула карту потерянных городов,
где за спинами критикующих власть смело
всегда поднималось дуло то своих же, а то ментов
и я помню, как боль седела
волосами свежепростреленных их голов.
линия от бедра до бедра
через ягодицы
эта самая злополучная охроняема черта,
что без должных денег и документов не обнулиться
и даже, когда загнали в угол, не пропустит тебя туда,
где жизнь могла бы в тебе длиться
и добываться тобой для действия, как руда
эта кафкианская ванна ртути
из ночных образов непреодолимых ловушек сна.
что заснуть, что проснуться боязно,
что писать - шрамы невидимые у рта.
это цвейговский невыжданный тот рассвет,
что всегда для оставшихся, ты не дождешься,
как по истечении долгих бессмысленных лет
сердце все там же, на дне колодца.
в площади зрачка, кажется,
любовь вся,
что осталась после налогов ненависти
и пока это есть - смотри, любуйся.
помни, что время не имеет собачьей преданности.
