31 декабря, 2022
Мы выбрали, наверное, самый символичный способ проводить год – сели смотреть на закат на скале над морем. Над нами, будто в слоу мо, пролетали люди на гигантских крыльях парапланов, замирая черными тенями на фоне лилово-розозового неба. Их длинные селфи палки протыкали воздух, и я невольно вспоминала о слепых, которые щупают тростью асфальт. Солнце палило гигантским шаром и уходило за горизонт.
Я делаю затяжку и смотрю прямо на солнце – за закате в тропиках это легко. Хотя в этом году я в принципе узнала, каково это – прямо смотреть туда, куда раньше невозможно было смотреть. Сейчас тоже чаще всего невозможно, но перед закатом полегче. Очередная селфи палка в ансамбле из темных фигур и крыла параплана медленно проносится мимо. Я стряхиваю покрывало над обрывом, сумерки прохладно обнимают меня за плечи. Мы идем к байку.
Дальше будут странные блуждания по главной туристической улице. Не знаю, что мы искали, но мы явно чего-то искали. Я даже взяла камеру. Пока она бесцельно болталась на плече весь вечер, я просто пила свою мерзко-алкогольную пина-коладу, подслушивая разговоры русской пары за столиком справа. Точнее говорила только она – о том, что в 2021 году Олька еще не была беременна, а теперь ты посмотри, а сейчас что, ну Олька дает. Она говорила одновременно парню, беспомощно глядящему в бокал с пивом по ту сторону стола, и экрану телефона, пальцем с длинным блестящим ногтем то и дело зажимая кнопку, чтобы записать аудиосообщение куда-то, вероятно, очень далеко отсюда, от этой длинной и шумной улицы в Арамболе, где продают мерзко-алкогольные коктейли и то и дело вырубают свет.
В один из разов я смотрю за столик подальше, где сидит компания по виду тоже русских мужиков с пивом и остатками еды на больших тарелках. Вокруг темно, а над ними, как в театре, покачивается белый флюоресцент единственной лампы на генераторе. Рядом во всю стену – Будда, прикрывший глаза, в непальском лесу. Вдруг раздаются взрывы салютов, света все еще нет, качается флюоресцентная лампочка – взззррррывввв – я продолжаю улыбаться, вжимаюсь в плечи и делаю сладко-алкогольный глоток. Стараюсь не думать о том, как сейчас там, впрочем, Новый год – время надежд, правда? Будда, не открывая глаз, показывает мне «ok».
Мы идем мимо череды пустующих лавочек с одинаковой туристической сувениркой на пляж. Со всех сторон, кроме океана, нас разрывает басами попсы и электронщины, ревом туристов и холостых выстрелов красного и золотого. В двух метрах индус блюет на песок, а дальше на шезлонгах мама-индуска трогательно поправляет платье танцующей девочке лет шести. Пляж громыхает, искрится в темноте. Мы не понимаем, зачем мы сюда пришли.
На песке танцует семья – из кафе напротив орет пронзительная неожиданная здесь классика: «Если снежинка не растает, в твоей ладони не растает, пока часы двенадцать бьют». Я оглядываюсь: вокруг ни снежинки, только светло-грязный гоанский песок и темный раскат волны вдалеке, за фонариками шезлонгов. Кафе пустует. Музыка внутри орет ни для кого, только столы и столики одиноко и зазывающе светят разноцветным неоном. «Такие девушки как звезды, что светят в небе по утрам, в одну из них легко и просто влюбиться раз и навсегда, но если ты обычный парень, тебе не светят никогда такие девушки, как звезды, такие звезды, звезды, звезды, как она». Какая-то, блядь, сигаревская страна Оз в тропической лихорадке.
Мы пьем пиво в полупустом пляжном баре, будто списанном с каталога классических пляжных баров, сидим за столиком аккурат между орущим в кафе Губиным и мягким дип-хаусом, сочащимся из-за бара, где пригвоздились мы. Когда Губин сменяется Киркоровым, а тот –Лободой, я вспыхиваю неровным хохотом. Если ром меня разморил, то пиво –развеселило. Я смотрю на Ваню – похоже, что и его тоже.
