🌟🌟: тин сероволче; первые поцелуи`
Громкий хлопок двери выуживает Сережу из шерстяного клубка сосредоточения, который он так старательно запутывал по тонкой ниточке, исписывая тетради в ровный ряд конспектов. А напротив, улыбка от уха до уха, такая, что только в юности можно поймать, словно солнечный зайчик, переливающийся в крохотных ладошках от поверхности зеркала.
- Ты мне торчишь писят первых поцелуев! – Олег опять подрался, вновь и вновь решая конфликты кулаками, да и стоит весь помятый у порога их комнаты, из носа алые дорожки свой узор вычерчивают, к разбитой губе тянутся, кажется, еще немного и тот шатающийся зуб выплюнет обязательно. У Разумовского гул в ушах стоит, переживания вытекают за ворот свитера, шутки не понимает вовсе, смотря на Волче притуплено, знает же, что тот налетел на толпу в одиночку, только лишь бы защитить его, спрятать где-то в растянутых рукавах кофты, сохранив как первый подснежник.
А Сережа в благодарностях не рассыпается, как ожидал от него Волков, не взрывается в разноцветный глянец конфетти, там, где пластик загорался бликами на свету. Олег даже щеки подставляет, с замиранием сердца следит за каждым шагом рыжего, смущаясь от своих собственных слов. Тот только и кривит тонкую линию губ, мажет ему в грудь вдогонку, сквозь зубы причитая что-то о глупости друга, да аптечку достает из-под кровати, чтобы каждую ранку обработать, подуть на них заботливо сдерживая кончики губ, что так и норовили потянуться в улыбку.
Поцелуев все не было, и не тогда, когда на их щеки залег сахар сладкой ваты из парка, в тот момент, что запомнится одним из цветастых воспоминаний о детстве. И не тогда, когда Олег Сережу за руку держит, чтобы тот не слетел с края бордюра, кубарем навернувшись на асфальт, словно размытая после дождя клякса рисунка из мелка, что по своему обычаю покоились под окнами где-то во дворах средь многоэтажек. Не тогда, когда они последние карманные убили лишь на то, чтобы попасть в кабинку колеса обозрения, расшатывая ее из стороны в сторону, ведь так веселее.
Их губы соприкоснулись лишь раз, когда Разумовский пьяный до самых кончиков пальцев, уткнулся Волче куда-то в шею, сопя совсем тихонько. От рыжего пахло пряно, терпко до одури, на плечах кожаная куртка друга смотрелась совсем несуразно громоздко, он был таким ощутимо осязаемым в этот момент, но все еще маленьким, как сверкающая пыль на свету. Они стояли в одном из питерских закоулков, сбежавшие от всего на свете лишь на одну ночь, так, чтобы молодость прочувствовать до мурашек от страха под лопатками за то, что их поймают вот так в обнимку. Тогда-то Сережа сам потянулся к чужим шершавым губам, оставляя поцелуй где-то в воздухе порхать, совсем невесомо.
Они впервые целуются после нескольких лет расставания, когда Разумовский говорит про Рубинштейна и про совсем дурацкие карандаши, что по итогу стали камнем преткновения. Тот поцелуй, что напомнил им о той самой просьбе Олега, когда линия его носа стала совсем уж кривой от постоянных драк с теми самыми задирами из детства.
Громкий хлопок двери выуживает Сережу из шерстяного клубка сосредоточения, который он так старательно запутывал по тонкой ниточке, исписывая тетради в ровный ряд конспектов. А напротив, улыбка от уха до уха, такая, что только в юности можно поймать, словно солнечный зайчик, переливающийся в крохотных ладошках от поверхности зеркала.
- Ты мне торчишь писят первых поцелуев! – Олег опять подрался, вновь и вновь решая конфликты кулаками, да и стоит весь помятый у порога их комнаты, из носа алые дорожки свой узор вычерчивают, к разбитой губе тянутся, кажется, еще немного и тот шатающийся зуб выплюнет обязательно. У Разумовского гул в ушах стоит, переживания вытекают за ворот свитера, шутки не понимает вовсе, смотря на Волче притуплено, знает же, что тот налетел на толпу в одиночку, только лишь бы защитить его, спрятать где-то в растянутых рукавах кофты, сохранив как первый подснежник.
А Сережа в благодарностях не рассыпается, как ожидал от него Волков, не взрывается в разноцветный глянец конфетти, там, где пластик загорался бликами на свету. Олег даже щеки подставляет, с замиранием сердца следит за каждым шагом рыжего, смущаясь от своих собственных слов. Тот только и кривит тонкую линию губ, мажет ему в грудь вдогонку, сквозь зубы причитая что-то о глупости друга, да аптечку достает из-под кровати, чтобы каждую ранку обработать, подуть на них заботливо сдерживая кончики губ, что так и норовили потянуться в улыбку.
Поцелуев все не было, и не тогда, когда на их щеки залег сахар сладкой ваты из парка, в тот момент, что запомнится одним из цветастых воспоминаний о детстве. И не тогда, когда Олег Сережу за руку держит, чтобы тот не слетел с края бордюра, кубарем навернувшись на асфальт, словно размытая после дождя клякса рисунка из мелка, что по своему обычаю покоились под окнами где-то во дворах средь многоэтажек. Не тогда, когда они последние карманные убили лишь на то, чтобы попасть в кабинку колеса обозрения, расшатывая ее из стороны в сторону, ведь так веселее.
Их губы соприкоснулись лишь раз, когда Разумовский пьяный до самых кончиков пальцев, уткнулся Волче куда-то в шею, сопя совсем тихонько. От рыжего пахло пряно, терпко до одури, на плечах кожаная куртка друга смотрелась совсем несуразно громоздко, он был таким ощутимо осязаемым в этот момент, но все еще маленьким, как сверкающая пыль на свету. Они стояли в одном из питерских закоулков, сбежавшие от всего на свете лишь на одну ночь, так, чтобы молодость прочувствовать до мурашек от страха под лопатками за то, что их поймают вот так в обнимку. Тогда-то Сережа сам потянулся к чужим шершавым губам, оставляя поцелуй где-то в воздухе порхать, совсем невесомо.
Они впервые целуются после нескольких лет расставания, когда Разумовский говорит про Рубинштейна и про совсем дурацкие карандаши, что по итогу стали камнем преткновения. Тот поцелуй, что напомнил им о той самой просьбе Олега, когда линия его носа стала совсем уж кривой от постоянных драк с теми самыми задирами из детства.