В вечерний холод дола Киргизстана
с дырой в груди, в мозгу, в душе – короче, где-то там,
примерно в теле –
лежал не Дмитрий Лермонтов,
и Михаила Пригова
там не было,
ни рыжий Кушнер и ни седой Гандлевский там не лежали,
а только труп. Мой, их и наш
– литературная победа коммунизма метафизическим путём вне-авторского права,
в котором вновь дымилась рана
мыслей.
И по капле кровь
струилась в чей-то сон.
А в этом сне кому-то снилось,
а может, снился он кому-то,
что много жён вокруг
шумят и предстают пред ним:
кудрявый Пригов,
Юрьевич лыселый,
и Сергий Кушнер,
Александр Гандлевский,
– вот все они.
И только рыжий Рыжий
сидит, не веселится, не шумит:
он видит сон, он знает чья здесь кровь
– нет, не его и не моя, а наша.
И труп лежал с дырой куда-то там,
и дырка эта вновь дымилась сильно,
и так чернела кровь и вниз текла рекой,
что все они
и мы
пытались захлебнуться.
с дырой в груди, в мозгу, в душе – короче, где-то там,
примерно в теле –
лежал не Дмитрий Лермонтов,
и Михаила Пригова
там не было,
ни рыжий Кушнер и ни седой Гандлевский там не лежали,
а только труп. Мой, их и наш
– литературная победа коммунизма метафизическим путём вне-авторского права,
в котором вновь дымилась рана
мыслей.
И по капле кровь
струилась в чей-то сон.
А в этом сне кому-то снилось,
а может, снился он кому-то,
что много жён вокруг
шумят и предстают пред ним:
кудрявый Пригов,
Юрьевич лыселый,
и Сергий Кушнер,
Александр Гандлевский,
– вот все они.
И только рыжий Рыжий
сидит, не веселится, не шумит:
он видит сон, он знает чья здесь кровь
– нет, не его и не моя, а наша.
И труп лежал с дырой куда-то там,
и дырка эта вновь дымилась сильно,
и так чернела кровь и вниз текла рекой,
что все они
и мы
пытались захлебнуться.