андрей любченко под водой

В общем и целом за первую половину 80-х московский район Лефортово произвел двух языковых гениев: Василия Андреевича Бородина и Павла Николаевича «Техника» Ивлева. Обоих — печальной судьбы.

«Три семёрки» продают в «Пятёрке».
У меня вот до сюда шорты,
А другие знанья не нужны.

Я очень многого не могу понять. В том числе, творчество вечных студентов (профессоров) в кашемировых свитерах, ловких жонглеров грантами и стипендиями, триумфаторов состязаний (состязаний в плавании). Ведущий в никуда пустой туман, от которого задолго несет книгой. Я ничего не могу во всем этом разглядеть. Возможно, потому что я близорукий очкарик. Я так сильно напрягаю глазные мышцы, что скоро наживу косоглазие.

Поработаем над кругозором, сощуримся за океан. Ричард Сайкен для меня не существует, я его не вижу. Дональда Бриттона тоже. Элизабет Уиллис и Ада Лимон ушли за хлебом и заблудились. Почтенные Джон Эшбери, Луиза Глик, Чарльз Симик, Рэй Армантраут, Рэйчел Блау ДюПлесси, Стивен Эббот и Дениз Левертов — это просто прикол. Мэй-мэй Берссенбрюгге я не разглядел, но тяжело заболел, послушав. Для меня не существует Чарльза Бернстина, Кларка Кулиджа, Лин Хеджинян и их языковых друзьяшек. Робин Блейзер не обнаружен. Любой из Робертов — хоть Крили, хоть Данкен, равно как и Чарльз Олсон, побуждают зевать из последних сил («Черная гора»? уже 70 лет прошло, на ней больше не просвистит рак, он там все съел). Et cetera, как говорят доценты. Но невозможно быть животным и зоологом одновременно.

Nota bene: единственная причина, почему они и им подобные для кого-то все-таки существуют (часто — еще и в совершенно чудовищном, вызывающем оторопь переводе), видится мне в том, что читая эту сытую скуку можно приятно и сонно погрузиться в поток бессмысленных ассоциаций и дурной бесконечности «трактовок». Ну и почувствовать себя умным, конечно: кажется, распознал какую-то цитату, отсылку, реминисценцию, сердечное сокращение, кажется, в детстве у меня была похожая головоломка из проволоки и претенциозности, или это были судоку у аристократичной бабули в электричке на 11:47? — и так далее. Что-то показалось. В темноте вспыхнувшая спичка ослепляет — это удобно (автору). (Не пламя, видеозапись пламени).

Я очень многого не могу понять. Мне советуют «исправить непонимание изнутри, отслеживая полет или нить пустого пространства, пронизывающего предметы, даже отношения, которые согласуются». Умно же? разумеется, умно. Но, как известно, абсолютный ум совпадает с абсолютной глупостью.

Я не знаю, зачем такое читать, и какие обстоятельства могут к этому побудить. «Когда мне вещают о Высших Интересах Человечества, я не понимаю, о чем идет речь. Зато люблю оленью вырезку и старое бургундское. И знаю, сколь восхитительны бывают поэзия, музыка и улыбка женщины». Так писал Анри Роорда, математик и «радостный пессимист». Он застрелился ровно сто лет назад, потому что высчитал, сидя у себя в Лозанне, во что вырастут юные тогда Чарльз Олсон и остальные, их племя.

(Шутка, он просто застрелился).

Насколько я понимаю, число так или иначе причастных к литературе составляет менее 0,1% жителей Земли. Что аналогично числу христиан в Исламской республике Афганистан. Подавляющее большинство из них — постоянно проживающие на данной территории иностранцы. Дипломаты, врачи, канцелярские работники. Пришлые люди, покинувшие дом. Мигранты.

Ницше, Хайям, Вольтер, Паскаль, Шопенгауэр, Любченко… Достойный ряд?

Все, кровь богов истекла и стала моей кровью.

Хочется просто назвать простые вещи — просто не «лишь», а «несложно»: вот за окном идет человек по белой дороге. Вот мимо пробежала кошка. Вот вспыхнул свет над подъездной дверью. На следующий день снова по белой дороге идет человек — в темной одежде, может быть, тот же. Свет не вспыхивает. Кошка пробегает уже когда человек далеко, у перекрестка. ТАК они кажутся одинакового размера.

Или еще кто-нибудь жил 10 лет с еще кем-нибудь и теперь снимает с вешалки одежду, связывает книги и уходит. И всё осыпается. Человек идет по белой дороге в третий или какой-то раз.

Человек услышит лишь то, что прежде понял сам. Поиск сочувствия? «Не берите чужой багаж с целью помочь с перевесом», — напоминает таинственный голос обоим. Поэтому разговоры бессмысленны. Ни сгрузить, ни вынести. Каждый уйдет с тем же, с чем пришел.

Воспоминание — это окурок в грязной набитой пепельнице.

Пишущие делятся на два типа: на тех, кто ходит в ботанический сад, и тех, кто уходит в тайгу.

Страсть к формальным изыскам появляется у пишущего от хорошей жизни: есть время и силы кряхтеть над своим кружевом. Настоящая же боль вырывается самостоятельно и одним махом, без долгого сидения на горшке. С этим, конечно, тоже можно поспорить: продолжительное кряхтение может служить ширмой, шорами от ужаса, а сам пишущий может быть нездоров или по другой причине неспособен от него избавиться, — но в целом я прав.

Еще можно возразить: почему именно боль? Да потому — боль. Боль подлинна, остальное — мнимо. Остальное — слабоумие и фокусы шарлатанов, фантазии и миражи, и боль — результат погони за ними. Боль, только боль. Больше ничего нет.

Впрочем, если еще можешь писать, значит болит недостаточно.

Слова безопасные, шипящие как кока-кола, не как змея — зачем они?