Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности.
Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.
«Пощечина общественному вкусу», Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников, 1912
//
Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно. Пассажиров было много, пароход — знаменитая «Атлантида» — был похож на громадный отель со всеми удобствами, — с ночным баром, с восточными банями, с собственной газетой, — и жизнь на нем протекала весьма размеренно
Тело же мертвого старика из Сан-Франциско возвращалось домой, в могилу, на берега Нового Света. Испытав много унижений, много человеческого невнимания, с неделю пространствовав из одного портового сарая в другой, оно снова попало наконец на тот же самый знаменитый корабль, на котором так еще недавно, с таким почетом везли его в Старый Свет. Но теперь уже скрывали его от живых — глубоко спустили в просмоленном гробе в черный трюм. И опять, опять пошел корабль в свой далекий морской путь. Ночью плыл он мимо острова Капри, и печальны были его огни, медленно скрывавшиеся в темном море, для того, кто смотрел на них с острова. Но там, на корабле, в светлых, сияющих люстрами залах, был, как обычно, людный бал в эту ночь.
«Господин из Сан-Франциско», И. Бунин, 1915
//
По веселому морю летит пароход,
Облака расступились, что мартовский лед,
И зеленая влага поката.
Кирпичом поначищены ручки кают,
И матросы все в белом сидят и поют,
И будить мне не хочется брата.
Ничего не осталось от прожитых дней...
Вижу: к морю купаться ведут лошадей,
Но не знаю заливу названья.
У конюших бока золотые, как рай,
И, играя, кричат пароходу: "Прощай!"
Да и я не скажу "до свиданья".
Не у чайки ли спросишь: "Летишь ты зачем?"
Скоро люди двухлетками станут совсем,
Заводною заскачет лошадка.
Ветер, ветер, летящий, плавучий простор,
Раздувает у брата упрямый вихор, -
И в душе моей пусто и сладко.
М. Кузмин, 1926
//
Глядя друг на друга, мы смеялись все трое, как будто во всем этом было что-то смешное — в этой длинной каюте с панелями под неизвестное дендрологии дерево вполстены и на весь потолок, желтовато освещенной из покачивающегося кривого рожка. И в обрамленных газетных вырезках, развешанных над панелями. И в расправленном над телевизором “Радуга” в дальнем углу темно-малиновом бархатном знамени “За победу в социалистическом соревновании. Советское Дунайское пароходство ордена Дружбы Народов. Навигация 1985 г.”. Да и во всем корабле этом, быть может, увозящем из России — неизвестно только зачем — какие-то левые трупы.
«Винета», О. Юрьев, 2007
Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.
«Пощечина общественному вкусу», Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников, 1912
//
Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно. Пассажиров было много, пароход — знаменитая «Атлантида» — был похож на громадный отель со всеми удобствами, — с ночным баром, с восточными банями, с собственной газетой, — и жизнь на нем протекала весьма размеренно
Тело же мертвого старика из Сан-Франциско возвращалось домой, в могилу, на берега Нового Света. Испытав много унижений, много человеческого невнимания, с неделю пространствовав из одного портового сарая в другой, оно снова попало наконец на тот же самый знаменитый корабль, на котором так еще недавно, с таким почетом везли его в Старый Свет. Но теперь уже скрывали его от живых — глубоко спустили в просмоленном гробе в черный трюм. И опять, опять пошел корабль в свой далекий морской путь. Ночью плыл он мимо острова Капри, и печальны были его огни, медленно скрывавшиеся в темном море, для того, кто смотрел на них с острова. Но там, на корабле, в светлых, сияющих люстрами залах, был, как обычно, людный бал в эту ночь.
«Господин из Сан-Франциско», И. Бунин, 1915
//
По веселому морю летит пароход,
Облака расступились, что мартовский лед,
И зеленая влага поката.
Кирпичом поначищены ручки кают,
И матросы все в белом сидят и поют,
И будить мне не хочется брата.
Ничего не осталось от прожитых дней...
Вижу: к морю купаться ведут лошадей,
Но не знаю заливу названья.
У конюших бока золотые, как рай,
И, играя, кричат пароходу: "Прощай!"
Да и я не скажу "до свиданья".
Не у чайки ли спросишь: "Летишь ты зачем?"
Скоро люди двухлетками станут совсем,
Заводною заскачет лошадка.
Ветер, ветер, летящий, плавучий простор,
Раздувает у брата упрямый вихор, -
И в душе моей пусто и сладко.
М. Кузмин, 1926
//
Глядя друг на друга, мы смеялись все трое, как будто во всем этом было что-то смешное — в этой длинной каюте с панелями под неизвестное дендрологии дерево вполстены и на весь потолок, желтовато освещенной из покачивающегося кривого рожка. И в обрамленных газетных вырезках, развешанных над панелями. И в расправленном над телевизором “Радуга” в дальнем углу темно-малиновом бархатном знамени “За победу в социалистическом соревновании. Советское Дунайское пароходство ордена Дружбы Народов. Навигация 1985 г.”. Да и во всем корабле этом, быть может, увозящем из России — неизвестно только зачем — какие-то левые трупы.
«Винета», О. Юрьев, 2007