мой канал

Гриша Батрынча (здесь многие его знают) попал в большую беду. Если у вас есть возможность, распространите это объявление, где только можете:

Поэта Григория Батрынча удерживают в полиции. Ему вменяют распространение наркотиков (это неправда), возможно, применяют насилие.

Вчера Гришу забрали в Щербинке по подозрению в распространении закладок. У него дома провели обыск, во время которого ничего не обнаружили, при этом Гришу несколько раз ударили и увезли в УМВД России по Ленинскому городскому округу г. Видное. При этом присутствовала его девушка Тая.

Сейчас для Гриши наняли адвоката. Если у вас есть возможность помочь оплатить его услуги, можно скинуть любую сумму на карту: 2200 3005 6375 1534 (Райффайзен, Альфа) Таисия Юрьевна О.
В комментариях к платежу можно написать ваши контакты, со временем постараемся вернуть.

Если вы можете ещё чем-то помочь, пожалуйста, свяжитесь с Таей: @ya_sovsk
+7 995 1507 333

🦷🦷🦷 поставил брекеты 🦷🦷🦷

Надеюсь, вы и ваши близкие целы.

Коты и рыбы

Мы тоже провели пару часов в шезлонгах, повыше закатав штанины и пониже опустив козырьки. Это было, пожалуй, самое приятное времяпрепровождение в Египте. Я начал понимать людей, которые в отпуске две недели не покидают территорию отеля. Нашим постоянным спутником возле бассейна стал изящный чёрный кот.

В хургадском отеле жили особенные коты: утончённые (ещё больше, чем все кошки вообще), с очень короткой гладкой шерстью, маленькой головой, но крупными, почти как у леопарда, челюстями. Все они были чистые и общительные, не в пример чумазым котам, которых мы потом встречали в других частях Египта, не в пример сонливым собакам, разбросанным по тротуарам.

Наш чёрный кот не ждал приглашения, он сам запрыгивал на руки. Слушая его урчание, можно было поверить, что это совсем домашний кот, но глядя в его большие жёлтые глаза, на оборванное ухо и по-разбойничьи торчащий клык я понимал, что передо мной настоящий зверь, который сам решает, когда его гладят, и которого я поторопился назвать «нашим».

Ещё в Москве я спланировал потратить третий день отпуска на дайвинг. Но, поскольку вода оказалось слишком холодной, предыдущий день слишком насыщенным, а посмотреть на кораллы и рыб хотелось, мы остановили свой выбор на батискафе.

Квадратные иллюминаторы батискафа транслировали дно Красного моря. Сначала голубой песок с вкраплениями покрышек и башмаков, а потом постепенно – целые коралловые города с их обитателями. Рыб было немного, а кораллы были неяркие, – так сказала Настя, она видела подводный мир в лучший сезон – но меня впечатлил и этот скромный рыбий парад.

Совсем близко проплывали серые с чёрными, как у окуня, полосами на спине, чуть в отдалении – косяки серебристых, ближе ко дну – вытянутые, напоминающие исхудавших щук, у самого иллюминатора, как колечки дыма, – крошечные медузы. Дважды мы видели «Дори» – голубого хирурга, а один раз, в далеке, акулу. Впрочем, скорее всего мы только хотели увидеть акулу. Ежегодно в Египте акулы калечат несколько десятков человек.

– В прошлом году было только одно нападение, – сказал мне таксист Амир.
– Когда? – спросил я.
– Летом.
– Может быть, сейчас они спят?
– Может быть! – засмеялся он.

Когда батискаф остановился над рифом, рыб начали прикармливать, они уплотнились. Пассажиры крутились на сиденьях, похожих на пивные крышки. В иллюминаторе барахтался аквалангист. Я сказал:

– Сюда нужна музыка из рекламы стиральной машины.
– Hello! – сказала Настя, снимая рыбку с красными лучами на голове.
– You speak English? – удивился наш сосед. Видимо, мы были единственные, хотя бы лител-бит-спик-инглиш на этом батискафе.

Наш сосед оказался пожилым индийцем, живущим в Австралии, айтишником. Они с женой добирались до Египта 20 часов с пересадкой в Дохе. Родился он в штате Тамилнад, в молодости работал в самолётной отрасли – я понял это, когда в ответ на «from Russia», он сказал, что-то про «МиГ-29» и «Sukhoi», кажется, хвалил. Потом он спросил поддерживают ли люди в России войну. Я ответил, что не все. На этом наш разговор иссяк. Война вообще ставит точку в любой коммуникации. Напоследок я сказал ему, что хочу побывать в Индии, он, кажется, обрадовался.

Мне так жаль

Оставшиеся полтора дня в Хургаде мы провели так спокойно, как это только было возможно. Настя училась говорить по-английски: «Это не перелом, просто ушиб» – а я завязывать ей шнурки, застёгивать пуговицу на брюках и собирать волосы в хвост – раньше я никогда не задумывался как много простейших действий требуют участия сразу двух конечностей.

Каждый работник отеля, встречая нас, делал грустное лицо и интересовался что произошло. На всякий случай мы озвучивали версию для страховой. Они говорили: «I’m so sorry» – как будто были виноваты.

Столовая в нашем отеле располагалась на крыше. Три раза в день – конечно, я взял в Хургаде «all inclusive» – нас встречал пожилой чёрный официант, похожий на актёра Лэнса Реддика (LOST). Он спрашивал номер комнаты, улыбался. Пока мы уминали омлет, фалафель и басбусу, он прохаживался между столиками, всякий раз кладя руки за спину одним и тем же движением – манжеты его белой рубашки были затёрты до черноты. Он поглядывал, когда пора забрать тарелку, шутил с французами и арабами, а когда узнал, что мы из России, спросил закончилась ли война. Я сказал, что не закончилась. Он сказал, что в отеле живут казахи и украинка. Я сказал: «Окей». Он добавил ещё что-то, но я не понял, а когда через две минуты на обед пришла та самая украинка, он встретил её радостным криком «Юкрэйна! Юкрэйна!» на всю столовую. Вернувшись к нам, он заговорщицки понизил голос: «Problem, problem». Не знаю, говорил ли он с ней о нас.

Украинка была совсем одна. После завтрака она шла к бассейну и единственная загорала как положено – в купальнике (французы лежали в шезлонгах в толстовках и брюках). Она находилась там до самого обеда, пока солнце не перегоняло тень на её сторону, и на третий день её лицо уже заметно порозовело. Она каждый день приходила в столовую в то же время, что и мы, садилась в углу за моей спиной, и каждый день я думал, должен ли сказать ей что-то. Я злился на старого официанта, за то, что он подвесил этот вопрос. Казалось, что украинка только и делает, что оценивает нас. Как никогда хотелось быть «хорошим русским». Но в тоже время я понимал нелепость своих эгоцентричных фантазий, а ещё – любых оправданий и сожалений. Что я скажу? «I’m so sorry» и скорчу грустную мину?

и вот теперь когда убито
и больше ничего не надо
неописуемо свободно

как не хотелось бы обратно
а только здесь а только это
и дальше ничего не будет

в который раз я слышу это
и продолжаю почему-то

Фунты чёрного рынка, мусорная пустыня и рука на перевязи (III)

На станции квадроциклов инструктор обработал Настины царапины чем-то похожим на йод. Левая рука возле локтя начала опухать. Нам предложили поехать в больницу.

Пока мы ехали на огромном внедорожнике, развозя шумных поляков и тихих арабов по отелям, водитель объяснял мне, что в больнице нужно сказать, что Настя просто упала.

– Страховка есть?
– Да.
– Не покрывать.

Медицинскую страховку я сделал за день до вылета. Долго выбирал: обычную или для активного отдыха. Выбрал обычную. На переднем сиденье внедорожника (мы с Настей втиснулись туда вдвоём) я пытался разобраться в условиях нашей страховки. Через 20 минут листания полиса, сайта страховой компании и общения с ассистентом по телефону, я понял, что: а) катание на квадроцикле не страховой случай; б) если мы приедем сейчас в больницу, с головы до ног покрытые песком и пылью, никто не поверит в наш рассказ о падении на улице; в) прежде чем ехать в больницу, необходимо получить подтверждение от страховой.

Я попросил отвезти нас в отель. Нужно было вымыться и продумать легенду.

Связь со страховой компанией осложнялась тем, что для получения подтверждения нужно было отправить фотографии полиса, паспорта и полученных травм в WhatsApp'е, но мой египетский номер в WhatsApp'е найти невозможно (я так и не понял почему, и тут я передаю пламенный привет Андрею Никонорову, который помог нам законнектиться со страховой).

Когда мы подъехали, Мина курил у отеля:

– Как дела? Всё хорошо?
– Всё хорошо, – улыбнулись мы и проскользнули в свой номер (я ещё помнил про 500 фунтов, но приоритеты уже сильно поменялись).

Ждать подтверждения от страховой пришлось 3 часа. За это время мы вымылись, поужинали и я извёл рулон туалетной бумаги, чтобы хоть как-то оттереть одежду. Легенду мы придумали следующую: we just walking on street and she fell down to stones, on her elbow. Учитывая состояние местных тротуаров, в это можно было поверить.

В 22:30 за нами приехала машина. Водитель спрашивал дорого ли снимать квартиру в Москве и сколько зарабатывают москвичи. Я ответил: "От 500$ до бесконечности". Он не понял и решил, что я не хочу говорить.

В больнице Al Haya нас встретил аккуратный молодой врач. Настю увели на осмотр. Я заполнял документы. Когда я закончил, врач жестами спросил, может ли он забрать мою ручку. Я не понял шутит ли он, и отдал. Ко мне подошёл второй врач, больше похожий на пациента. Он был одет в зимнюю куртку, из кисти правой руки торчал катетер, беговые наушники не сочетались с его хромотой. Он проводил меня к Насте. Она сидел на высокой кушетке, ещё один врач осматривал её руку, нажимая и спрашивая – больно-не больно.

После осмотра и перекрёстного допроса об обстоятельствах падения (плохое знание английского помогает звучать убедительнее) мы спустились в подвал на рентген. Вернувшись, врач с катетером в руке взял у Насти тест на наркотики, и ушёл, оставив нас ждать.

Мы не боялись (Настя – совсем, и я уже почти), но, когда врач вернулся и объявил: «Not fracture – не перелом», – выдохнули. Настя на две недели получила голубой рукав, который отлично сочетался с её футболкой, а я – историю с хэппиэндом для этих заметок о Египте.

Вы, вероятно, уже поняли, что путешествие по Египту закончилось. Мы вернулись в Москву, и самое главное, что я с собой привёз: наблюдения, опыт и впечатления. Я хочу и дальше делиться ими (впереди последние дни в Хургаде, ещё 3 города и 1500 км пустыни), но в тоже время думаю: не слишком ли утомительно ежедневно или почти читать мои пространные заметки? Сегодня вечером выложу третью часть «Фунтов», а дальше – можете решить вы.

О смерти Алексея Навального я узнал, ожидая посадки на рейс в Москву в каирском аэропорту. Две недели не читал новости – и вот.

Накануне думал, что буду рад возвращению домой, но в очередной раз пришлось убедиться, что дома нет. Есть место, где дом предположительно был, но скорее всего и он просто казался, потому что по-настоящему никогда не существовал в географической плоскости, а всегда был только моими идеализированными воспоминаниями. Есть всего лишь место, куда возвращаешься по привычке, место, где теперь всегда страшно, больно и одиноко. Но хотя бы знакомо.

Часто самым трагичным в смерти человека становится не сам факт смерти, а то, что мир на неё никак не откликается. Мы ожидаем чего-то, потому что это событие кажется немыслимым в своей трагичности, в своём масштабе, но мир всегда молчит. Мир продолжает быть, словно ничего не произошло: ни один мускул на лице египетского офицера таможни не дрогнул, небо не занесло тучами, вода в Ниле не превратилась в кровь – уверен, что и в Волге не превратилась (а ей уже давно пора). Даже когда я умру – а в это очень сложно поверить – ничего не произойдёт, голубой шарик продолжит вращаться вокруг огромной спички. И даже когда наша планета окончательно погибнет, где-то на краю Вселенной взойдёт своё солнце и пропоёт свой петух. Словом, мир абсолютно равнодушен. И удивительным образом это равнодушие не только обесценивает, но и призывает не отчаиваться. Всё будет и дальше: и без них, и без нас. И Путин тоже умрёт. А Земля пребывает во веки. Ну, может быть, не Земля, но что-нибудь пребывает, потому что скучно ничему не быть.

Я сидел в каирском аэропорту, и волны отчаяния накрывали меня одна за другой. Зал перед выходом на посадку наполняли русские пассажиры. Парень в гавайской рубашке снимал на телефон друзей, сидящих на чемоданах, женщина с фиолетовыми волосами без умолку болтала по видеосвязи, кавказец, состоящий из одних только мускулов, оставлял подробный хвалебный отзыв туроператору. Я ненавидел их всех. Они не сделали ничего. И я тоже ничего не сделал. Я ненавидел себя. Я решил не смотреть на них.

Зал высотой в два этажа был полностью отгорожен от других помещений аэропорта стеклом, сквозь него пробивались бледноватые лучи солнца, за прозрачными стенами в воздух поднимались самолёты, а с одной металлической опоры на другую перепрыгивали, общаясь между собой, воробьи. Обыкновенные воробьи, каких можно встретить в России. Каким-то образом они пробрались в это герметичное помещение, где не было ни еды, ни воды, и раз в несколько минут пугливо вспархивали, делали круг по залу и вновь садились на металлические опоры. Я старался думать об этих воробьях, запомнить их. Что ещё мне оставалось делать? Вероятно, то же, что и всегда. Вот и буду, подумал я.

Фунты чёрного рынка, мусорная пустыня и рука на перевязи (II)

Когда всё идёт хорошо и ты думаешь, что всё предусмотрел, ты теряешь контроль над ситуацией. Везение – внимательный и хитрый зверь, а ты всего лишь охотник-самоучка. Самоуверенность – вот что помогает и мешает тебе в течение всей жизни, благодаря чему ты решил проехать половину Египта за 12 дней своим ходом, отказаться от протоптанных и скучных предложений туроператоров. Но из-за неё же ты ставишь на кон деньги, нервы и здоровье. И не только свои.

В Хургаде три типа развлечений: море, пустыня и дневные туры в другие города Египта. В другие города мы решили ехать самостоятельно, на море – отправиться на третий день, а на второй – в пустыню. 3 часа катания на квадроциклах, деревня бедуинов, чай и закат. 22$ за двоих. Заманчивое предложение. На деле ты платишь ещё по 2$ за арафатки, чтобы выглядеть, как настрящий лох-турист, и по 2$ за очки – они действительно нужны, чтобы глаза не забивались пылью.

Пустыня вокруг Хургады больше всего напоминает заброшенную стройку. Обломки бетона, кирпича, пакеты удивительно сливаются и гармонируют с пейзажем. Не понятно, где начинается одно и заканчивается другое. Управлять квадроциклом немногим сложнее, чем электросамокатом, он даже устойчивее. Однако 25 км по каменистым ухабам – непростое испытание для изнеженных офисной работой рук и привыкших к креслу на колёсиках ног. На ровных участках колонна квадроциклов набирает окрыляющую скорость, возникает обманчивая лёгкость и желание проявить самостоятельность – свернуть в сторону и помчать одному по пепельно-песчаному плато. Кажется, что ты бесконечно свободен, силён и недоступен несчастьям. Но как только гид выключает квадроцикл и ты спускаешься на землю, тело даёт о себе знать.

Деревня бедуинов – десяток плетённых навесов со скамейками. Чай – жёлтый кипяток в кружках размером с напёрсток. После чая можно сфотографироваться с верблюдом или залезть на гору. Мы залезли на гору, но даже сбивающий с ног ветер не сдул пустынную пыль, которой пропиталась одежда.

Обратный путь даётся сложнее. Во-первых, усталость, во-вторых, стремительно садится солнце и холодает. Туристы скучают, начинают сворачивать в сторону и создавать второй ряд, а дорога остаётся такой же зубодробительной. Когда глава арабского семейства в очередной раз съезжает в сторону, я оказываюсь прямо за Настей – квадроцикл №15 едет спокойно, соблюдая дистанцию, робко преодолевает подъёмы, но на "стиральной доске" – участке дороги, покрытом мелкими каменистыми волнами, съезжает в сторону, пытается вырулить, заваливается на бок, и Настя вылетает из седла.

Память настойчиво стирает эти кадры. Я знаю, что видел, как она падает на камни, как квадроцикл встаёт на два колеса, но воспроизвести эту сцену не могу. Сейчас мне кажется, что прежде всего я подумал, что её может накрыть квадроциклом. Но, скорее всего, в тот момент я вообще не думал, действуя, как запрогроммированная машина. Я остановился рядом и пошёл к Насте. Она уже сидела на земле, держась за руку. Мне стало страшно. Это перелом. Рядом остановились глава арабского семейства и инструктор.

– Рука сгибается? – спросил инструктор.

Настя кивнула.

Я помог ей стянуть рукав куртки. Мы осмотрели локоть. Небольшая царапина на запястье.

– Согни руку. Пальцы двигаются? Всё в порядке, – заключил инструктор.

Я немного успокоился. Это не перелом.

Инструктор сел на квадроцикл №15, который как ни в чём не бывало стоял на всех четырёх колёсах позади нас. Настя села позади меня. Мы медленно поехали в хвосте колонны. Я чувствовал, что у неё не хватает сил держаться за меня.

Фунты чёрного рынка, мусорная пустыня и рука на перевязи (I)

На определённой скорости чувствуешь себя неуязвимым, отпускаешь поводья здравого смысла, веришь в свою удачу и предусмотрительность. Например, когда ночью соглашаешься поехать с двумя неизвестными парнями на неизвестную улицу на неизвестной машине. К гульфику трусов у тебя булавкой пристёгнут пакетик с деньгами, рассчитанными на всю поездку, его уголок неприятно колет ляжку, в поясной сумке 200$, которые ты хочешь обменять on black market, а рядом сидит девушка, за которую ты отвечаешь. Но ты всё-таки едешь, потому что надеешься выиграть лишние 800 фунтов на неофициальном курсе.

Официальный курс – 31 египетский фунт за 1 доллар США. Мина, администратор отеля, где мы остановились, предлагает мне 35 фунтов за доллар. Потом он перепродаст их за 50 – по курсу чёрного рынка.

Мы едем через ночную Хургаду на неопознаваемо старом авто. Водитель выглядит респектабельно – пожилой египтянин в пиджаке, на переднем сиденьи широко улыбается Абдулла, позади теснимся Мина, я и Настя. Вдоль дороги стоят бетонные будки – огневые позиции для солдат, на заборах граффити на арабском и меловые чёрточки на каждом столбе, словно отделяющие территорию одной банды от территории другой, проезжают угловатые бронированные машины, мы катим вдоль торговцев капустой, мужчин в традиционных галабеях (плотных коричневых и серых рубашках по щиколотку) и шарфах, котов, застывших на бортах мусорных баков. Я думаю, могу ли уложить Мину. Он поминутно спрашивает: "Всё окей?" – "Всё окей", – отвечаю. Он и Абдулла – субтильные и невысокие, но фантазия рисует впереди тёмный переулок с парой хмурых качков. А я не умею драться.

Попетляв в полуразрушенных дворах, мы встаём возле табачки. Водитель уезжает, Абдулла идёт в подворотню, Мина говорит ему что-то по-арабски и накидывает на голову капюшон.

– Немного холодно в Хургаде.
– В России тоже.
– Сколько там?
– На Новый год было -34°С.
– Пиздееец, – Мина дрожит и улыбается.

Вокруг много людей, бегают дети. Проезжают мотоциклы, машины выруливают из крутых поворотов.

– Я скоро еду в Канаду, – говорит Мина.
– В Канаде также холодно, как в России.
– Даа... знаю, – улыбается Мина.

Абдулла возвращается с толстой пачкой денег. Мина отсчитывает мне 7000 египетских фунтов. Я отдаю ему 200$.

– Пересчитай, – просит Мина.
– В отеле пересчитаю, – отвечаю я. (Позже окажется, что Мина не досчитал мне 500 фунтов.)

Мина и Абдулла провожают нас к салону мобильной связи на самой туристической улице Хургады – Шератоне. Мы оформляем себе сим-карты оператора Orange: 2 сим-карты на 20 Гб за 10$ – в соседнем Vodafone с нас запросили 28$ за одну. Сотрудница с родным именем Марина помогает нам вызвать такси. С таксистом мы беззаботно болтаем на ломанном английском о мечетях, национальной кухне и египетской литературе. В конце поездки он просит записать его номер: "If you need anything, just text me".

Мы останавливались в Хургаде на три ночи. Сейчас я думаю, что можно было остаться на две. В один день можно и съездить на сафари в пустыню, и побывать на море. Но море зимой – слишком холодное (к тому же я плохо плаваю и боюсь глубоких водоёмов, стоило бы вспомнить об этом в Москве), а сафари на квадроциклах чуть не закончилось для нас сломанной рукой.

Welcome from Hurghada

Хургада – печальное зрелище. Что-то вроде до сих пор не восстановленных после войны прибрежных городов Абхазии, минус зелень. Вдоль моря торчат пошлые дорогие отели: белые стены, стекло, пальмы, золотые названия, встречаются даже швейцары. Дома местных – 2–5 этажей, жёлтые, серые и коричневые. По своей конструкции – типовые, но поверх балок и перекрытий навешены более причудливые, чем у нас фасады. Почти у всех есть балконы с балюстрадами или коваными ограждениями, на которых удобно сушить ковры.

Ездят, разумеется, как придётся, одна рука на телефоне, вторая – на сигарете, но не лихачат, предупреждают других участников дорожного движения негромким сигналом, перед поворотом на узких улочках тоже обычно сигналят. Пешеходных переходов примерно 4 на весь город, водители на них не останавливаются. Местные переходят улицу наудачу или по лежачим полицейским, которые встречаются через каждые 300 метров, – они здесь широкие и выложены из брусчатки.

Передвигаться по городу можно на маршрутках (мы не рискнули, так как непонятно, где они останавливаются и знает ли водитель английский), официальных сине-оранжевых такси (цену нужно сбивать в 2-3 раза, обязательно требовать сдачу или давать ровно обговоренную сумму) и на машинах через приложения InDrive и Uber (самый удобный и надёжный вариант, Uber работает только в Хургаде и Каире). Но пока не обзаведёшься местной симкой и не разменяешь грязные зелёные бумажки с Бенджамином Франклином на египетские фунты, придётся заказывать трансфер.

Итак, мы в аэропорту Хургады. Длинный коридор с приветственными надписями на русском ведёт к визовым стойкам, паспортному контролю и выдаче багажа. Главное неудобство путешествия в Египет зимой – зимние куртки и обувь. От второго мы решили отказаться в пользу тёплых носков и удобных кроссовок, а для курток купили сумку-баул, и летели без багажа, с двумя рюкзаками. Виза в африканскую часть Египта стоит 25$ (исключение – Синайский полуостров, то есть Шарм-эль-Шейх, туда можно въехать бесплатно). На стойках туроператоров просят от 27$ до 30$, но официальная виза стоит только 25$ и ни центом больше. На визовой стойке я говорю своё первое "Hello" и меняю 100 баксов.

Настоящий Египет для нас начался сразу на выходе из аэропорта: огромные расстояния, не приспособленные для пешеходов, таксисты, желающие содрать пятикратные цены с туристов, сильнейший ветер (особенность местной зимы на побережье) и чистое кидалово. Трансфер, который я заказал и оплатил ещё в Москве, решил не приезжать за нами. Вечером, когда мы заселились в отель и подключились к вай-фаю, я спросил водителя, почему его не было, он ответил: "Sorry. Something is happened". С другой стороны – добрые и отзывчивые люди, которые очень хотят понравится иностранцам и оставить хорошее впечатление о стране: за 10 минут местный решала, отлично знающий русский, договорился и посадил нас в автобус с другими туристами, который довёз нас до отеля за 10$ (нормальная цена Uber эквивалентна 3-4$).

Наш отель находился на самом отшибе Хургады в районе Эль Хеляль, тихое, спокойное место. Из окна вид на море и пустынный остров, пляж со строительным мусором вместо песка, открытый бассейн (слишком холодный для купания) и горы в отдалении – самая запоминающаяся и удивительная часть пейзажа, особенно по утрам, когда они занесены бледно-голубой дымкой и кажутся почти прозрачными, нереальными.

Дальнее расположение отеля в Хургаде – не проблема. По городу гулять невозможно и ненужно. Достопримечательностей нет, нетуристические улицы пустые, большинство заведений и магазинов открывается после 10:00. На туристических через каждые 20 метров караулят зазывалы:

– Русский? Ехать экскурсия, дайвинг.
– Самогонка, сигареты – заебись, охуенно!
– Брат, экскурсия недорого. Стой-стой.Трава, бошки, гаш? Стой-стой, брат, – понизив голос: – Кокаин, героин? Что хочешь?

На любую экскурсию трансфер заберёт вас прямо из отеля, обычно это входит в стоимость, так что переплачивать за центр и так называемый "Старый город" смысла нет.

Мы в совершенно другом мире. Где с одной стороны переливается от тёмно-пурпурного до яркого-голубого море, а с другой торчат острые чёрные горы. Они не похожи на пики Кавказа, они похожи на груды металлолома, когда в 6:30 утра идёшь от КПП №2 Череповецкого металлургического завода до Кислородно-конвертерного цеха и стоишь на железнодорожном переезде 10 минут, пропуская состав с расплавленным чугуном.

– Они всегда резко садятся. Сначала плавно снижается, а потом – раз! И уже на земле. Как будто упали.

В Boeing'е 777 три ряда сидений по бортам и четыре в центре. Всем хочется заглянуть в иллюминатор. Когда самолёт оставляет позади море и пелену облаков, внизу прочерчивается марсианский пейзаж, пассажиры оживляются. Женщина слева, занимающая часть моего сиденья, тянет шею. Центральные кресла поворачивают головы то влево, то вправо в поисках первых впечатлений.

– В прошлый раз вообще прям упал, так тряхнуло, чуть копчик не рассыпался.

Самолёт делает крюк над городом и заходит на посадку. Под крылом, вдоль пустынного берега, лежат такие же пустынные, совершенно голые острова – никакой растительности. Вот так, наверное, и должен был выглядеть первый в мире остров Татенен, который восьмёрка богов воздвигла посреди вод бесконечного Нуна, и символ которого – пирамиды.

Я закрываю путеводитель по египетским мифам и кладу в рот леденец. При снижении правое ухо пронзает боль, словно по всем изгибам и хрящам раковины продевают гибкие иглы, их раскалённые кончики упираются в шею, барабанную перепонку, скулу и височную кость. Чтобы унять боль нужно запрокинуть голову, дышать ртом, зевать, рассасывать конфеты. Мне ничего из этого не помогает, и первые пару часов после посадки я всегда немного контужен.

– Ну всё, садимся. Сейчас тряхнёт.
– Ещё не поздно упасть.
– Некуда уже падать.
– В прошлый раз жёстко сели...

Земля нарастает стремительно. Сначала она только-только виднеется над нижним краем иллюминатора, а через несколько мгновений линия горизонта убегает на десятки километров вдаль, и отели вдоль берега с неправдоподобно бирюзовыми бассейнами перестают казаться игрушечными замками, проявляется фактура: позолоченные фараоны, плетёные зонтики, такси на обочинах.

Самолёт касается посадочной полосы так мягко, что разницу чувствуешь скорее из-за усилившегося рёва двигателей. Раздаются разрозненные апплодисменты. Поднимаются закрылки.

– Ой, вообще так мягко в этот раз. Хоть бы быстрее уже выпустили. Курить хочу, не могу. 6 часов не курить – это вообще.

– Уважаемые дамы и господа, наш самолёт совершил посадку в городе Хургада. От лица всего экипажа благодарю вас за выбор компании "Аэрофлот", старейшей авикомпании в России. До полной остановки просим вас оставаться на своих местах, – говорит пилот и дублирует сообщение на английском.

Женщина, беспокоившаяся о мягкой посадке, встаёт и пытается достать свою сумку с полки для ручной клади.

Все московские вокзалы ужасны одинаково, каждый московский аэропорт прекрасен по-своему.

Когда я впервые приехал в Москву, площадь трёх вокзалов представилась мне настоящим чудовищем, Ярославский вокзал – занесённый по самые подзоры бомжами, таксистами и зазывалами на экскурсии – коллектором, куда стеклось всё самое худшее, что есть в этом городе. Я подумал, как этот Шехтелевский теремок провалился так глубоко, так испачкался, что его теперь не отмоет и сотня брандспойтов? Спустя 8 лет крепкая мэрская рука разогнала почти всех бомжей, таксистов и экскурсоводов, но тьма внутри вокзала, по ощущениям, наоборот спрессовалась. В противовес красивым снаружи и изувеченным внутри столичным вокзалам – столичные аэропорты, где всё наоборот: функциональное убожество снаружи и глянцевая роскошь внутри. Впрочем, в аэропортах мне всегда нравилось больше, несмотря на нервотрёпку досмотров, регистраций, паспортных контролей, необъятные размеры и дороговизну. Московские аэропорты подвели меня лишь однажды: когда я уверенной походкой входил в Терминал В Внуково на рейс, который улетал из Домодедово.

Сегодня вылет из Шереметьево. Первая в моей жизни поездка за границу. Большой самолёт, полный русских туристов, готовых к пляжному отдыху. Несколько часов в воздухе – и мы в совершенно другом мире (надеюсь). Буду писать заметки. Крепитесь.

Друзья из Москвы! Кто-то хочет духовно обогатиться сегодня вечером?

Мне от работы дали два билета на вот этот спектакль Моссовета: https://mossoveta.ru/performance/sceni_iz_suprugeskoy_gizny/

Сам пойти не могу, поэтому отдам их тому, кто раньше всех откликнется в комментах.

Про спектакль ничего не знаю, но места хорошие – 10 ряд партера.