ДЕВЕЛОПМЕНТ, ГРАДОРЕГУЛИРОВАНИЕ И ШИЗОФРЕНИЯ
За сегодня в рамках одного мероприятия я анекдотически много раз услышал рядом слова девелопмент и градорегулирование. Причем зацепило меня не первое (оно как никак было в повестке), а второе, плюс характер его взаимосочетания в дискуссии с первым. Ассоциации у меня возникли самые странные, но я посчитал примечательным их здесь привести.
Когда в своей книге «История безумия в классическую эпоху» Мишель Фуко разбирает характер изменения отношения к душевнобольным в разные времена, в качестве примера он приводит историю немецких «кораблей дураков» (Narrenschiff). Со Средневековья и до позднего Возрождения на практике было распространено явление, когда моряки, проплывая по Рейну мимо торговых городов, забирали к себе на корабль отдельных не вполне психически здоровых горожан. Власти города отдавали безумцев целенаправленно: таким образом они гуманно (по-христиански) освобождали город от нелицеприятных личностей, а моряки взамен получали уважение, а иногда и соразмерную плату. На некоторых кораблях накапливалось так много ненормальных, что со временем их стали метафорически именовать «кораблями дураков».
И как утверждает Фуко, сначала отношение к безумцам было крайне сдержанным и обыденным – считалось, что те порочны и иметь дело с ними не стоит. Безумие воспринималось как грех, и потому вызывало легкую насмешку. При этом, хотя никто из «адекватных» сам безумцем становиться не желал и всерьез их речи не воспринимал (грешно слушать поруганных Богом), многие уважали их тяжелое бремя – бремя безмерной свободы, вызванной невольным заточением (ведь мало кто из средневековых горожан мог за жизнь увидеть столько городов, как узники корабля дураков!). Поэтому «корабли дураков» города встречали без радости, но спокойно – хоть дел с безумцами никто иметь не хотел, их право на специфическую «свободу» все соблюдали.
Но со временем отношение к узникам корабля начало меняться. Все чаще прибытие корабля вызывало у горожан ажиотаж, так как формировало ассоциации с концом света. Пережившая чуму Европа ожидала страшного суда, и безумцы все больше начинали видеться не грешниками, но людьми с особым даром – даром за пеленой текущих и будущих страданий человека видеть проблески будущего рая. Из тягостной обыденности безумие стало обретать черты космической силы, притягательной для людей творческих и отталкивающей адекватное большинство. Именно в этот момент упоминания Narrenschiff в литературе и живописи стали становиться все более частыми, хотя масштаб реального явления начинал постепенно угасать. Сумасшествие, уходящее все дальше от обыденной жизни, постепенно романтизировалось. Казалось, из свободного, но изгоя, безумец постепенно превращался в ментального капитана города, из которого до этого был вежливо, но изгнан.
А потом все это однажды кончилось. Развитие науки и постепенный отход масс от религиозного сознания начали постепенно «приземлять» образ безумия: теперь это был уже не грех и не дар, а всего лишь диагноз. А у кого есть диагноз, того можно вылечить; все же это не сущность во власти Бога, а что-то человеческое и приземленное. Обновленное видение безумия как болезни трагично наложилось на следы предыдущей эпохи: наука убила романтизацию потери рассудка, однако не позволила снять тревоги масс, этой романтизацией ранее сформированные. В результате сумасшедшие оказались в проигравших – у них больше не было ни романтического образа эпохи Возрождения, ни специфической свободы времен Средневековья. Narrenschiff быстро ушел как из искусства, так и из практики. Заменой ему стали многочисленные стерильные психиатрические лечебницы.
Если вы ждали в конце вывод, то его не будет. Возможно, если вы подумаете, то придете к нему сами. А может быть, этого вывода здесь и не подразумевалось. Все-таки этот текст тоже отчасти написан безумцем
За сегодня в рамках одного мероприятия я анекдотически много раз услышал рядом слова девелопмент и градорегулирование. Причем зацепило меня не первое (оно как никак было в повестке), а второе, плюс характер его взаимосочетания в дискуссии с первым. Ассоциации у меня возникли самые странные, но я посчитал примечательным их здесь привести.
Когда в своей книге «История безумия в классическую эпоху» Мишель Фуко разбирает характер изменения отношения к душевнобольным в разные времена, в качестве примера он приводит историю немецких «кораблей дураков» (Narrenschiff). Со Средневековья и до позднего Возрождения на практике было распространено явление, когда моряки, проплывая по Рейну мимо торговых городов, забирали к себе на корабль отдельных не вполне психически здоровых горожан. Власти города отдавали безумцев целенаправленно: таким образом они гуманно (по-христиански) освобождали город от нелицеприятных личностей, а моряки взамен получали уважение, а иногда и соразмерную плату. На некоторых кораблях накапливалось так много ненормальных, что со временем их стали метафорически именовать «кораблями дураков».
И как утверждает Фуко, сначала отношение к безумцам было крайне сдержанным и обыденным – считалось, что те порочны и иметь дело с ними не стоит. Безумие воспринималось как грех, и потому вызывало легкую насмешку. При этом, хотя никто из «адекватных» сам безумцем становиться не желал и всерьез их речи не воспринимал (грешно слушать поруганных Богом), многие уважали их тяжелое бремя – бремя безмерной свободы, вызванной невольным заточением (ведь мало кто из средневековых горожан мог за жизнь увидеть столько городов, как узники корабля дураков!). Поэтому «корабли дураков» города встречали без радости, но спокойно – хоть дел с безумцами никто иметь не хотел, их право на специфическую «свободу» все соблюдали.
Но со временем отношение к узникам корабля начало меняться. Все чаще прибытие корабля вызывало у горожан ажиотаж, так как формировало ассоциации с концом света. Пережившая чуму Европа ожидала страшного суда, и безумцы все больше начинали видеться не грешниками, но людьми с особым даром – даром за пеленой текущих и будущих страданий человека видеть проблески будущего рая. Из тягостной обыденности безумие стало обретать черты космической силы, притягательной для людей творческих и отталкивающей адекватное большинство. Именно в этот момент упоминания Narrenschiff в литературе и живописи стали становиться все более частыми, хотя масштаб реального явления начинал постепенно угасать. Сумасшествие, уходящее все дальше от обыденной жизни, постепенно романтизировалось. Казалось, из свободного, но изгоя, безумец постепенно превращался в ментального капитана города, из которого до этого был вежливо, но изгнан.
А потом все это однажды кончилось. Развитие науки и постепенный отход масс от религиозного сознания начали постепенно «приземлять» образ безумия: теперь это был уже не грех и не дар, а всего лишь диагноз. А у кого есть диагноз, того можно вылечить; все же это не сущность во власти Бога, а что-то человеческое и приземленное. Обновленное видение безумия как болезни трагично наложилось на следы предыдущей эпохи: наука убила романтизацию потери рассудка, однако не позволила снять тревоги масс, этой романтизацией ранее сформированные. В результате сумасшедшие оказались в проигравших – у них больше не было ни романтического образа эпохи Возрождения, ни специфической свободы времен Средневековья. Narrenschiff быстро ушел как из искусства, так и из практики. Заменой ему стали многочисленные стерильные психиатрические лечебницы.
Если вы ждали в конце вывод, то его не будет. Возможно, если вы подумаете, то придете к нему сами. А может быть, этого вывода здесь и не подразумевалось. Все-таки этот текст тоже отчасти написан безумцем