Те самые англосаксы

«Я бы ответил на этот вопрос так: это утопия, это золотая мечта артистической богемы. Вы можете вечно писать «нетленку» и при этом жить не впроголодь. Вы можете без конца бегать по кастингам на киностудиям, при этом вам не обязательно подрабатывать официантом или посудомойкой. Вы можете писать годами картины, которые никого не интересуют, и при этом сводить концы с концами», - заявил Ростислав Капелюшников. 

В этом вопросе, друг мой, не следует питать иллюзий: Англия и революция — это одно и то же; так было в прошлом, так обстоит дело сегодня, так будет и впредь, и не имеет никакого значения, сменит ли революционный кабинет в Лондоне консервативный или наоборот; если проанализировать современную политику Соединенного Королевства, то обнаруживаются два факта: во-первых, в военное время Англия неизменно выступает за порядок, а в мирное — поддерживает революцию. Именно поэтому в мирное время у власти там находятся кабинеты, порождающие потрясения, а в периоды кризисов — консервативные правительства.

Интересно отметить, что национал-социализм, постоянно подчеркивавший свой демократический характер, в отдаленном будущем предусматривал восстановление парламентской демократии сугубо «американского» типа. Вероятно, именно в этом кроется более глубокая причина того, почему состав Рейхстага лишь искусственно подгонялся под нужды режима, но сам орган никогда не упразднялся. По словам одного из наших информаторов, существовал план возрождения деятельности Рейхстага после того, как подрастет новое, полностью «нацифицированное» поколение. Тогда можно было бы допустить даже многопартийность, поскольку все партии автоматически представляли бы лишь различные оттенки национал-социализма. На этом «американизация» Германии завершилась бы.

В фильме Вуди Аллена «Энни Холл», вышедшем на экраны в 1977 году, есть сцена, в которой Элви Сингер (Аллен) разговаривает со своим другом Максом (Тони Робертс). Элви винит антисемитизм в том, что страна не сплотилась вокруг Нью-Йорка в трудную для него финансовую минуту. Он объясняет: «Разве ты не видишь, что вся страна смотрит на Нью-Йорк как на город левых, коммунистов, евреев, гомосексуалов и порнографов? Я и сам иногда так о нас думаю, а ведь я здесь живу». Это забавная реплика, потому что она преувеличена, но лишь отчасти. Если бы Элви включил в свой список американских изгоев слово «чернокожие», он бы дополнил портрет американского города, каким его видели многие в 1970-х годах. По крайней мере, так думали американцы, которые формировали свое представление о городе по фильмам, которые крутили в местных кинотеатрах. На протяжении всего десятилетия и даже в 1980-х годах Голливуд показывал американцам мрачную, антиутопическую версию американского города — места, где царят опасность, насилие и потери. Сага о «Крёстном отце», действие которой в основном происходит в послевоенный период, вызывает ностальгию по старым добрым временам, когда Нью-Йорком заправляла сицилийская мафия. Сьюзан Сарандон и Берт Ланкастер разыграли свои странные, трогательные отношения на фоне старого, обветшалого Атлантик-Сити, который в буквальном смысле сносили, чтобы освободить место для новых сверкающих казино. Рокки был родом из одного из тех белых этнических анклавов рабочего класса в Филадельфии, чей уклад жизни стремительно уходил в прошлое.

Ленин (изображённый в БТ архетипическим интеллигентом) любил называть других представителей интеллигенции «словесными клоунами». Изображая его шутом и «злым клоуном», Одиноков отплачивает Ленину его же монетой. Клоунада и цирк становятся ещё одним проявлением оборачиваемости, олицетворяемой Лениным, и которую чекисты прочувствовали на себе, когда в 1918 году попытались арестовать клоуна Бим-Бома во время выступления, но сами оказалась принятыми за клоунов зрителями (удивительно, что Одиноков не упоминает об этом происшествии).

Одиноков показывает и конкретную, физическую связь Ленина с цирком – его выступление в цирке Чинизелли вскоре после революции, его восхищение «эксцентризмом» клоунов. Он говорил Горькому: «Тут есть какое-то сатирическое или скептическое отношение к общепринятому, есть стремление вывернуть его наизнанку, немного исказить, показать алогизм обычного. Замысловато – а интересно!»

Конечно, мы вольны наделить произведение искусства любыми смыслами и найти ему какое угодно применение. Однако в глубине души мы знаем, что его определяющее значение состоит в том, что оно ничего не «делает». «Искусство, — отмечает французский писатель и литературный критик Морис Бланшо, — действует мало и кое-как. стоит только сопоставить искусство с действием, как действие, непосредственное и настойчивое, тотчас найдет, в чем обвинить искусство…». Немецкий философ Теодор Адорно, современник Бланшо, утверждает, что с политической точки зрения искусство или, во всяком случае, та его разновидность, которую он считает достойной этого имени, приобретает подрывной характер не потому, что оно что-то «говорит», а потому, что «говорит» очень мало.

У Бланшо есть один неожиданный пассаж, где он утверждает, что романтический миф о художнике как божественном творце, занимающем место, покинутое древними богами, не учитывает наиболее священную из всех божественных функций: почти во всех мифах о происхождении мира, и прежде всего в Книге Бытия, боги не только творят, но и отдыхают. Романтический художник ошибочно полагает, что его божественность состоит в том, что он берется за «наименее божественное дело Бога , заставляющее его шесть дней трудиться». Подлинная божественность заключается не в работе, которой может заниматься каждый, а в неработе, являющейся прерогативой Бога.

Давайте проведем мысленный эксперимент: что, если бы стороны поменялись местами? Что бы сказали аналитики об американской политике сдерживания, которая опиралась бы в своем существовании на тонкий ручеек рублей, имеющих статус мировой валюты? Что написали бы историки о междоусобицах и позировании среди стран — союзников по НАТО, предпринятых лишь для того, чтобы получить в свои руки дополнительную сумму в рублях и сбалансировать этим свой внешнеторговый баланс, а также получить больший кредит от коммунистических государств? Что думали бы простые американцы о своей социальной модели, основанной на рыночных отношениях, если бы их страна, как и страны третьего мира, в значительной степени полагалась на коммунистические технологии, призванные повысить производительность труда? Историк Камингс описал тихую силу гегемонистского порядка следующим образом: такой опыт финансовой гегемонии был «обыденной, мягкой и ничем не примечательном повседневной жизнью, с незаметными ограничениями».

Одиссея ранее называли «человеком модерна», однако, в быту модерновых государств человек все же стал Сизифом – неустанным тружеником великих строек и великих кузниц XX века, наказанным за хюбрис стремительного социо-технологического рывка – и только закат тысячелетия дает пространство для масштабного развёртывания свойственных Одиссею смежных психопатического и трикстерского типажей.

Деполитизированные, неполитические сборки наполнятся массой и связанностью настолько, что когда придет время политизироваться, у Неолевиафана не останется простора для тех решений, под которые он осваивал пространство.

В результате нескольких ознакомительных поездок (с 1948 по 1958 год) в США и в СССР у меня сложилось впечатление, что если американцы похожи на разбогатевших советско-китайцев, то это потому, что русские и китайцы — всего лишь пока еще бедные американцы, впрочем вступившие на путь быстрого обогащения. Всё это привело меня к заключению, что American way of life есть образ жизни, свойственный пост-историческому периоду, и что настоящее Соединенных Штатов это прообраз «вечного настоящего» всего человечества. Так, возвращение Человека к животному представилось мне уже не возможностью в будущем, но действительностью в настоящем.

Если я отвергаю определенную идею, значит, я отвергаю также носителя этой идеи и его жизнеформу. Всякое столкновение идей ведет к войне между их носителями. Идеи следует не принимать как истинные или отвергать как ложные, а признавать — то есть уважать их как проявления определенных форм человеческой жизни.

Россия была единственной страной, где дворянство не только пополнялось исключительно через службу, но аноблирование на службе по достижении определённого чина или ордена происходило автоматически.

В Англии на 1873 год половина земли принадлежала аристократии, причём каждый 8-й акр – герцогу, при этом 80% земли принадлежало 7 тысячам человек, а из 16 человек, получавших более 100 тысяч фунтов в год ренты 14 были пэрами.

Аграрные отношения в Англии вообще были исключительно устойчивыми (разница между доходом среднего работника фермы и среднего помещика в 1695 году составляла 15 и 3000 фунтов и оставалась той же в 1901). Аристократические латифундии имелись не только в Англии и Испании, но и Австро-Венгрии (Эстергази владели 735 тысячами акров в Венгрии, Шварценберги – 360 тысячами в Южной Богемии, Лихтенштейны, Палавичины, Кароли, Андраши и 20 других родов имели более 250 тысяч акров каждый, в Богемии и Моравии треть земли принадлежала менее чем 1% землевладельцев).

Здесь кроется проблема нарратива-мема холодной войны. Благодаря ему американские должностные лица мыслят мир и свои действия в рамках героического повествования о мужестве и конфронтации, который не лишает их возможности заявлять о форс-мажорных обстоятельствах в том случае, если действия США идут вразрез с идеалами, которые они якобы призваны защищать, — обычное дело в небелом мире. Эти лица действовали в созданном ими экономическом мире, как и подобает доминирующей структуре, чьи функции они выполняли. Дискурсивный универсум — то есть биполярный нарратив, который они построили вокруг нее и который некритически восприняло большое количество историков, — служил цели дисциплинирования политики и социальных устремлений стран по всему миру, а также удовлетворял потребность американцев в саморепрезентации. Равновесие сил также казалось достигнутым с точки зрения ядерного паритета, особенно к концу 1960-х и началу 1970-х годов, что прибавляло убедительности нарративу о биполярном противостоянии.

Последний, однако, исказил почти все другие аспекты международного контекста. Если посмотреть на экономику, то, как отметил Уэстад два десятилетия назад, биполярность исчезает. Это верно не только в отношении экономической мощи, но и в отношении построенной вокруг нее идеологии. Дихотомия между либеральным капитализмом, отстаиваемым США, и советским коммунизмом становится бессмысленной, если более глубоко изучить глобальные экономические события. Либеральный капитализм не стоял на повестке дня в странах глобального Юга нигде, и даже богатые страны выбрали собственные формы более или менее либерального экономического управления. Эксперименты с командной экономикой, аналогичной советской, в некоторых странах представляют больший интерес, но в большинстве из них не предпринималось попыток ее последователь ного воплощения. Скорее, институционализация различных подходов к политической экономии была обусловлена историческими траекториями, оформившимися в период, предшествующий дискурсу холодной войны.

Кроме того, представляется проблематичным сохранение нарратива холодной войны о биполярном противостоянии в европейском контексте, в котором советская власть демонстрирует готовность к поиску компромисса и желает достижения минимальной степени интеграции. В данном случае европейский контекст действительно более важен, чем контекст глобального Юга, и исключение его из господствующего нарратива о холодной войне после начала 1960-х годов затушевывает испытываемую американским истеблишментом неприязнь к советским экономическим интересам в Западной Европе, которые определяли политику СССР в целом.

Советское руководство боялось, что Соединенные Штаты смогут заморозить с трудом заработанные сбережения, значительная часть которых, как известно, была сформирована в результате продажи зерна в голодном 1947 году. Оно решило перевести их в европейские банки, до которых длинная рука Дяди Сэма, конечно, могла дотянуться, но с которыми, в отличие от банков североамериканского колосса, было еще возможно (по мнению советского руководства) развитие финансовых отношений. Это стало предвестием рынка евродолларов, который возник в середине 1950-х годов, — долларового фонда, хранящегося за пределами Соединенных Штатов и, следовательно, находящегося вне их контроля. Спустя определенный промежуток времени был накоплен огромный запас нерегулируемых долларов, который утянул всю Бреттон-Вудскую систему на дно. По иронии судьбы единственная подрывная антисистемная деятельность СССР была движима попыткой советского руководства отстоять свое место в либеральной мировой системе.

Вопреки представлению об эквивалентности сил, укоренившемуся благодаря подавляющему большинству нарративов о холодной войне, параллельная система экономического и финансового обмена Советским Союзом не была создана. Если ОВД еще можно назвать аналогом НАТО, то СЭВ несравним по эффективности или масштабности с Бреттон-Вудской системой. Вместе со своими партнерами по СЭВ Советский Союз оставался придатком гораздо более крупной и доминирующей либеральной конструкции. Торговое и финансовое взаимодействие между Востоком и Западом возобновилось только тогда, когда проблема дефицита доллара разрешилась и строгий европейский валютный контроль постепенно отступил. До этого времени советскому руководству оставалось только сетовать на коммерческую дискриминацию, эмбарго — обвинения, имеющие под собой основания, — и возмущаться по поводу системы лицензирования импорта и экспорта, с которой оно столкнулось, как только после притока финансовых средств в рамках плана Маршалла экономические отношения с Западной Европой начали набирать обороты.

Вопреки предписаниям нарративов, подчеркивающих военную и идеологическую конфронтацию сверхдержав, СССР был выгодоприобретателем стабильной и открытой мировой экономики, созданной американским гегемоном. Советское руководство не желало оставаться в стороне в то время, как остальная часть мира становилась все более экономически взаимосвязанной, другими словами, вопреки широко разделяемой сейчас точке зрения СССР не рассматривал «торговую политику автаркии как оптимальное дополнение к планированию развития». Позиция советских должностных лиц по отношению к экономическим и политическим выгодам торговли по сущности мало отличалась от позиции западных лидеров. В контексте Бреттон-Вудской системы и давления долларового дефицита последние часто демонстрировали на практике менее снисходительный подход к торговле, чем первые.