Стихи о фотографии

90

Георгий Геннис

Срочное фото

Никакой очереди не было
Прейскурант в рамке смотрел со стены на входящего
Ритуальные услуги были включены

МНЕ НА ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ
В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ
сказал Митя Чом в окошко девушке
Только фото сохраняют произошедшие с тобой перемены
подумал он вглядываясь в объектив

За последние пару месяцев Чом похудел
лицо провалилось
будто недуг растворил подпирающие его образ кости
и кожа повисла на случайных пластинах

ТЕПЕРЬ ПРОЙДИТЕ СЮДА велела девушка
Он вошел в темную комнату
Как в старину там светились два красных фонарика
на столе стояли фотоувеличитель и ванночки
две с растворами и одна с водой для промывки

ЗАЧЕМ ЭТО В ЭПОХУ ЦИФРЫ? спросил он
ВЫ ВЕДЬ УХОДИТЕ… ЭТО СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ВАС
объяснила девушка
ЛОЖИТЕСЬ
и она показала на кушетку покрытую пледом
Чом лег беспокоясь за оставленные в сумке у входа очки

Она разделась догола и стала подключать к нему проводки
оборачивать щиколотки и запястья резиновыми манжетами
прикреплять к его груди датчики на присосках
Когда подготовка к процедуре была закончена
она повернулась к нему спиной и чуть наклонилась вперед
Вместо желания Чом почувствовал как внутри него
закипает остаток жизни
воспоминания проскальзывали туда и сюда
настолько острые
что они царапали стенки сосудов
Он ежился от не испытанной до сих пор боли
Кушетка начала подниматься вместе с ним вверх
В потолке раскрылись створки
и он оказался не на следующем этаже а на открытом воздухе
над городом

Скоро его обволакивали облака
пахло дождем
и Чому было трудно дышать
Датчики вздулись и попискивали
передавая свежие данные об угасании пациента

Отец и мать стоя друг против друга
вращались на досчатом диске аттракциона
Поверх них разноцветными лампочками
мигала надпись

ДЛЯ ТЕХ КОМУ ТАМ

У каждого было в руке по яблоку
АНТОНОВКА крикнул отец
чтобы объяснить Чому гримасу на своем лице
А У МЕНЯ МЕДОВОЕ добавила мама

Движение диска ускорялось
Чом боялся что они не удержатся
и повинуясь центробежной силе сорвутся вниз

Кушетка опустилась на платформу между ними
и Чому несмотря на одуряющее вращение
стало спокойно
Родители стояли как влитые
только не знали куда деть огрызки
на такой скорости

6 августа 2014

88

Дмитрий Данилов

VINCENT DESCOTILS

На сайте
Одного французского фотографа
Художника
Фильммейкера
И так далее
На главной странице
Размещена фотография
Асфальтовая
Или, может быть, грунтовая
Дорога
Среди заснеженного поля
Точка зрения, наблюдения
Находится
Непосредственно на дороге
Вернее, над дорогой
Снимающий, и, соответственно
Смотрящий
Стоит на дороге
И смотрит вдаль
На уходящую вдаль
Дорогу
Мы смотрим
На уходящую вдаль
Дорогу
Мы смотрим, мы смотрим

Справа от дороги
Мы видим указатель
Такими обычно обозначают
Названия населенных пунктов
Но впереди не видно
Никаких населенных пунктов
Вообще ничего
Кроме снега
Чуть дальше – два светлых столбика
С темными полосками
Такими иногда обозначают
Железнодорожные переезды
Правда, впереди не видно
Никакого железнодорожного переезда
Вообще ничего
Кроме снега
А слева мы видим
Одинокий, туповатый какой-то
Жалкий, убогий
Темный столбик

Больше ничего
Черная дорога
Столбики эти жалкие
Сплошной белый снег
Сплошное серое небо

Мы в своей глупой гордыне
Думаем, что вот такие
Покинутые, тоскливые пейзажи
Есть только здесь, у нас
Конечно, нет
Вряд ли этот человек
Для съемки своего
Великого, жалкого
Серенького
Гениального пейзажа
Ездил куда-нибудь
В Ямало-Ненецкий автономный округ
Или в Тверскую область
Или в Новгородскую
Или в Архангельскую
Просто выпал снег
И человек сделал свой снимок
Где-нибудь под Парижем
Или в Провансе
Или, там, в Нормандии
Не будем перечислять
Все французские регионы
Где-нибудь рядом с домом
Снял, и получилось
Вот так

Покинутость везде есть
Одинокость везде есть
Бескрайность везде есть
Серенькость везде есть

Хочется отойти немного в сторону
Этой картины, в снег
Там, наверное, не очень глубоко
По щиколотку, по колено
Отойти в сторону, в снег
И подождать

Сначала ничего не будет
Может быть, час ничего не будет
Два или три часа ничего не будет
А потом послышится отдаленный гул
Гул будет все приближаться
Вдали покажется точка
Она будет расти
И наконец
Мимо пронесется с воем
Уазик-буханка
И, поднимая снежный шлейф
Унесется вдаль
В сторону Парижа
Клермон-Феррана
Нима, Валанса
И Сен-Мало

На этой дороге
На такой дороге
Обязательно должен появиться
Рано или поздно
Уазик-буханка

А вот уазиков-буханок
Действительно, больше нет нигде
Только у нас.

87

Юлия Стаховская
(Перевод с украинского Ии Кивы)

* * *

река изменила русло
и теперь на ее дне видны все стежки
вышитые гладью воды

память изменила время
я приближаюсь с саперной лопаткой
к фотоальбомам:
1945. вот прадед где-то в Австрии.
а вот в Закарпатье.
бах-х!!! взорвалась уцелевшая мина...
с фотографии сыпануло
чуть ли не ложку черно-белой земли

а это моя бабушка? неправда. она не была маленькой.
дорисовываю ей морщины на фарфоровом личике.
а вот я. кажется, точно такая же. всегда точно такая же.
с ножницами. чтобы вклеить себя в будущее.

86

Афанасий Фет

К ФОТОГРАФИЧЕСКОЙ КАРТОЧКЕ (M-LLE VIARDOT)
(ПОСЛУШНЫЙ СНИМОК С ИДЕАЛА...)

Послушный снимок с идеала,
Как ты воздушен, свеж и мил!
Тебя не кисть живописала,
А солнца луч изобразил.

В блаженной роскоши расцвета
Признав забытые черты,
Затрепетала грудь поэта
Под обаяньем красоты.

На зов ласкательной святыни
Душой воскреснувшей летя,
Я вижу в образе богини
Давно знакомое дитя.

1869

85

Сергей Гандлевский

***

Вот когда человек средних лет, багровея, шнурки
Наконец-то завяжет и с корточек встанет, помедля,
И пойдет по делам, по каким — позабыл от тоски
Вообще и конкретной тоски, это — зрелище не для
Слабонервных. А я эту муку люблю, однолюб.
Во дворах воробьев хороня, мы ее предвкушали,
И — пожалуйста. «Стар я, — бормочет, — несчастлив
и глуп.
Вы читали меня в периодике?» Нет, не читали
И читать не намерены. Каждый и сам умудрен
Километрами шизофрении на страшном диване.
Кто избавился, баловень, от роковых шестерен?
(Поступь рока слышна у Набокова в каждом романе.)

Раз в Тбилиси весной в ореоле своем голубом
Знаменитость, покойная ныне, кумир киноведов,
Приложением к лагерным россказням вынес альбом —
Фотографии кровосмесителей и людоедов.
На пол наискось выскользнул случаем с пыльных страниц
Позитив в пол-ладони, окутанный в чудную дымку
Простодушия, что ли, сияния из-под ресниц...
— Мне здесь пять, — брякнул гений.
Мы отдали должное снимку.
Как тебе наше сборище, а, херувим на горшке?
Люб тебе пожилой извращенец, косеющий с первой?
Это было похлеще историй о тухлой кишке
И о взломе мохнатого сейфа. Опять-таки нервы.
В свете вышеизложенного, башковитый тростник,
Вряд ли ты ошарашишь читателя своеобразьем
И премудростью книжною. Что же касается книг,
Человека воде уподобили, пролитой наземь,
Во Второй Книге Царств. Он умрет, как у них повелось.
Воробьи (да, те самые) сядут знакомцу на плечи.
Если жизнь дар и вправду, о смысле не может быть речи.
Разговор о Великом Авось.

1991

84

Константин Константинович Случевский

ДЬЯЧОК

Над Двиной, рекой великой,
В дальнем Севера углу,
Где в пустынных смолокурнях
Гонят деготь и смолу;

Где по дебрям непроглядным
Сосен белые тела
Разрезает, нагреваясь,
Темно-синяя пила, —

Подле церкви над горою
Белый домик не высок;
Долгий век в нем доживает,
На покой уйдя, дьячок.

Стены белы, окна чисты,
По-над лавкой ряд икон;
Подле них в изображеньях —
И Соловки, и Афон...

Всё дешевые картинки!
А на стенке, при дверях,
В черном весь, в широкой рясе
Виден иеромонах, —

В клобуке; с высокой груди
Ярко блещут ордена;
Борода их чуть прикрыла —
И роскошна, и темна...

Фотография большая,
В ценной рамке, за стеклом;
Тот, кто снят, гладит — довольный,
Что попал он в этот дом.

«Слушай, дедушка: кто этот?
Статный, взысканный такой?»
«Этот?.. — старый улыбнулся,
Этот вот? — сынишка мой».

«Где ж он?» — «В Киеве, родимый,
У святительских мощей;
Много лет уж он в далекой
Лавре, значит, казначей.

Был он мальчиком болезным,
Дряблым, худеньким таким!
Раз приходит, говорит мне:
Тятя, я пойду к святым...

И пошел... А вот в Успенье
Будет десять уж годов,
Как к нему я ездил в Киев.
Звал уж очень! Добрый зов!

Денег выслал! Всё не еду!
Так монаха, вишь, прислал,
Чтоб отца, мол, взял в дорогу
И в пути оберегал.

Приезжаем, значит, в Киев
К повечерию, с зарей...
Только вышли на вокзалу
Глядь: карета четверней!

Страшно стало! Непривычно!
Сердце робость забрала!
Едем к Лавре... Запылали
Словно солнце, купола...

У ворот остановились;
На воротах на святых —
Намалеванные лики!
А внизу — ряды живых.

Всё монахи, да монахи —
По проходу, с двух сторон;
Как взошли мы — песнь запели,
Звучный ангельский канон.

А под сводом, посредине,
В клобуке и в орденах,
Мой сынишка!.. Ах ты, Боже!
Радость светится в очах!

Снял клобук — да мне-то в ноги!..
Отче! С Господом гряди!..
Ордена-то все повисли
Прямо на землю с груди!!..

Вот мне сын какой достался!
Тело духом возродил!..»
«Что же, дедушка, — остаться
Разве сын-то не просил?»

— «Не просил?! С земным поклоном
Много раз просил в слезах...
Да и рай у них небесный
В лаврских холеных садах...»

«Отчего же ты вернулся?»
— «Отчего?.. Да как сказать...
Вот привык, — восьмой десяток
Знать — что солнцу тут вставать,

Там — садиться за лесочком...
Да и колокол тогда
Новый ставили!.. Гляди-ка:
Вон сияет, что звезда!..»

1881

83

Глеб Семёнов.

Любительская фотография

С одиночеством в обнимку
я на камушке сижу.
Если верить фотоснимку,
я за облаком слежу.

Правда, облако не вышло,
может, облака и нет.
Не кукушка ли чуть слышно
мне желает много лет? —

Но не в фокусе и птица.
Просто, чувствую, сейчас
комаришка примостится
у меня промежду глаз.

Нет, конечно, эту малость
объектив не уловил!
Но — мгновение поймалось,
и любитель проявил:

легкий взгляд, что переходит
без причины в забытьё,
и разлитое в природе
одиночество моё.

82

Белла Ахмадулина.

Снимок

Улыбкой юности и славы
чуть припугнув, но не отторгнув,
от лени или для забавы
так села, как велел фотограф.

Лишь в благоденствии и лете,
при вечном детстве небосвода,
клянется ей в Оспедалетти
апрель двенадцатого года.

Сложила на коленях руки,
глядит из кружевного нимба.
И тень ее грядущей муки
защелкнута ловушкой снимка.

С тем — через «ять» — сырым и нежным
апрелем слившись воедино,
как в янтаре окаменевшем,
она пребудет невредима.

И запоздалый соглядатай
застанет на исходе века
тот профиль нежно-угловатый,
вовек сохранный в сгустке света.

Какой покой в нарядной даме,
в чьем четком облике и лике
прочесть известие о даре
так просто, как названье книги.

Кто эту горестную мету,
оттиснутую без помарок,
и этот лоб, и челку эту
себе выпрашивал в подарок?

Что ей самой в ее портрете?
Пожмет плечами: как угодно!
и выведет: «Оспедалетти.
Апрель двенадцатого года».

Как на земле свежо и рано!
Грядущий день, дай ей отсрочку!
Пускай она допишет: «Анна
Ахматова» — и капнет точку.

1973

Иногда с тайной тоской заглядываю на Киберленинку в поисках неожиданных свежих материалов о фотографии, Редко удаётся найти что-то интересное, потому что мир русского научного письма о фотографии сводится к досужим рассуждениям непонятной профессуры и "тяп-ляп" работам от студентов. Только антропологи держат уровень. Сегодня, правда, всё сложилось иначе. На глаза попала занимательнейшая статья Маслеевой.

"В статье представлен целостный анализ стихотворения Б. Ахмадулиной “Снимок” с целью выявления принципов художественного описания образа Анны Ахматовой. При этом использованы системно-субъектный, культурологический, историко-литературный и др. методы исследования. Стихотворение рассмотрено на разных уровнях текста (субъектном, системы образов, времени и пространства, поэтического слова, метафорики, фоносемантики), что позволяет уяснить, как создается поэтическая мифология Анны Ахматовой. Описаны особенности функционирования имени Ахматовой. Воссоздана и история появления фотоснимка: очерчен биографический контекст возникновения “Снимка”. Но в центре внимания соотношение лирического субъекта Ахмадулиной и «адресата» поэтического высказывания (не биографической, а художественно переосмысленной Анны Ахматовой). Образ, созданный в стихотворении «Снимок», рассмотрен наряду с другими, представленными в поэтических текстах Б. Ахмадулиной, маркированных ахматовским именем."
https://cyberleninka.ru/article/v/mifopoetizatsiya-anny-ahmatovoy-v-stihotvorenii-b-ahmadulinoy-snimok

81

Сергей Жадан.
перевод Евгении Канищевой

+ + + +

Солнце, терраса, много зелени.
Парень и девушка,
похоже, студенты, сидят за столом,
ждут, похоже, заказа.
Рядом, на столе, конспекты,
папки с документами,
похоже, просто забежали между занятиями.
пообедают – побегут дальше.
Такие взрослые, такие серьезные.

Что еще?

Похоже, снимают жилье,
не любят готовить,
едят где придется.

Жалко тратить время на кухню.
Жалко тратить время на пустяки.
Нужно относиться к жизни как к одежде,
которую ты примерял, прежде чем купить.
Нужно учиться не разменивать жизнь
на ерунду.

Когда-нибудь у нее обязательно будет свой дом.
Когда-нибудь он обязательно найдет нормальную работу.
Нужно будет всему научиться,
нужно будет научиться подбирать
единственно верные слова, чтобы говорить
о любви и о человечности.
Пыль, цветы, много зелени.
Весна прошлого года.

Это единственное фото, где мы вместе, - рассказывает она. –
Я тут обижена на него,
видишь, даже смотрю в другую сторону,
не разговариваю с ним.
Потом началась война.
Он пошел.
Ну и все.

80

Инна Кабыш

В Степанакертском музее

На стенах — фотографии убитых,
в витринах — пули,
сумки,
фляжки —
быт их,
и мама-Галя, наш экскурсовод,
нам говорит про маленький народ
и про одну его большую душу,
про танки,
“грады”,
вертолеты,
Шушу.

Такая уж досталась ей работа.
— А этот?— Был у матери один,—
ее рука скользит от фото к фото.
— А эти?— Братья.
— А вон тот?— Мой сын.

Редакция литературного журнала была закрыта,
только вывеска напоминала,
что еще существует журнал «Звезда».
Хорошее название, намного лучше, чем «Знамя»,
но что мне до названия, когда закрыт журнал.
Ну, что ж, — подумал я, — пойду в «Кафе»
выпить чашку чая или кофе с бутербродом.
Прошел немного по улочке, дальше прошел,
посмотрел вокруг мимоходом…
Ну что мне до бутерброда, когда «Кафе» не нашел.
— Что ж, поеду на трамвае или в трамвае к центру, —
решил я и на остановке встал.
Подъехал незнакомый такой трамвай,
с бубенцами, ленточками… Широченный, как самосвал!
Ну что мне до трамвая, если это был не трамвай…
Тогда я пошел, куда глаза глядели;
шел, шел, шел, как ходок, и вышел на площадь,
там увидел дворец, на крыше которого стояли
странные люди, странные лошади…
Ну что мне до дворца, если на крышах лошади!
Я поспешил на вокзал, купил билет, сел в поезд.
Ехал, ехал, ехал по железной дороге.
Из Питера в Москву. В голове мелькали строки:
«А может — маленькие роги…
Писал профессор Ольдерогге».
Приехал в Москву и направился в редакцию
литературного журнала «Знамя».
— Вот мои стихи, — сказал я в редакции журнала. —
Я хотел их отдать в другой журнал,
у него хорошее название, лучше, чем «Знамя»,
но был закрыт тот хороший журнал… —
Со мной согласились, сказали примерно так:
есть лучше названия, чем «Знамя», например: «Динамо»,
«ЦСКА», «Зенит», «Спартак»…
Тогда я пошел в редакцию журнала «Журнал Поэтов».
Ходил, ходил, оглядывая Москву, как узбек и ингуш…
Спрашивал у прохожих: «Вы не подскажете,
как пройти в редакцию «Журнал поэтов?»
Но люди, пожимая плечами, молча проходили мимо…
— Что ж! — напрягся с мыслями я, как Грибоедов —
и уехал в Сочи, хотя там нет
ни одного литературного журнала. Зато тепло!
А где тепло, там и Родина!
Мать-Ривьера,
отец-Бочаров ручей, сестрички Мацеста и Лоо.
А еще на рынке можно купить свежих
абхазских груш…

3. Царь

Я люблю раздавать подарки-награды… Видимо, в прошлой жизни я был царем.
— Ты, Костя, будешь моим придворным поэтом. Будешь петь песни-оды
во славу мою, славу будешь множить и умножать.
Что делать, если страна в совершенстве говорит на разных языках…
— Ты, Зураб станешь моим придворным художником-скульптором, будешь
ставить мне памятники при жизни по всей стране и даже заграницей.
Что делать, если народ привык жить среди каменных идолов и кланяться головой в землю…
— Ну, а ты, Вова будешь министром космических дел. И что с того что ты не умеешь!
Ты умеешь хорошо говорить, а людям это нравится, пока они слышат…
Что с того, что у нас ничего не получится, главное, что мы порознь будем вместе!
— А после нас, как потоп!.. Останутся памятники, оды-песни, портреты-скульптуры.
Люди будут говорить о том, что было раньше хорошее время: пели песни, награждали.
Что делать, если народ любит праздники на улицах-площадях, названных нашими-моими именами…

79

Александр Вепрёв.

ФОТО НА ПАМЯТЬ

1. Петр

Петр Николаевич Розовощеков очень гордился тем,
что его родители назвали его Петром.
Петр Николаевич, когда шибко подрос, влюбился
в соседку Катю, гуляющую не только
со всем шустрым двором, но и с центральной улицей
на Васильевском острове, а значит со всем островом!
Петр сказал ей: — Теперь ты будешь моей женой!
И только будешь со мной гулять там, где захочешь… —
и помечтал. — Ты скоро будешь царицей, а я царем!
— Петенька, я безумно тебя люблю! — отвечала она. —
Только с тобой, дорогой!.. —
Вместе они сняли отдельную квартиру,
создали модный кооператив по фотоуслугам…
Фотографировались сначала со всем двором, улицей,
Васильевским островом, а потом вышли на площадь…
Он облачался в царские одежды Петра Первого.
(Кафтан, шведский воротник, камзол, сапоги,
широкополая шляпа с перьями, ордена-побрякушки…)
Она — в одежды-наряды царицы Екатерины.
(Завитой парик, платье до пят, туфли с пряжками,
всякие там ленточки, бантики, брюлики-фантики…)
За небольшую плату фотографировались
не только с жителями родного Петербурга,
но и с гостями северной столицы огромной страны:
ижевчанами, магаданцами…
Даже с иностранцами:
немцами, французами, финнами, афро-американцами…
— Вот видишь, дорогая, — говорил он. —
Ты стала царицей, я стал царем!
— Петенька, я безумно тебя люблю! — отвечала она. —
Ты мой повелитель! Ты мой, дорогой! —
Так жили.
Она — царица, он — царь! Однажды Петр Николаевич
простудился и надолго слег.
Он что-то шептал ей в бреду, типа: «Когда я умру,
ты поставь мне памятник, где я буду изображен
с поднятой над страной десницей,
сидящим на вздыбленном коне, конь будет стоять
на скале, а на скале надпись, что этот памятник
поставлен мне моей женой… Люди обязательно будут
фотографироваться со мной-памятником,
и тебе хватит денег, чтобы взять ипотеку…»
Она говорила ему: — Успокойся, Петенька,
возможно, ты умер уже, потому что стоит памятник тебе
с поднятой над страной десницей;
ты изображен на коне, конь стоит на скале,
а на скале надпись, что этот памятник поставила я,
твоя жена Екатерина,
а ипотеку, как не давали, так и не дают. —
Петр Николаевич Розовощеков успокоился, взял да ожил!
— Что-то долго я болел, — сказал он Екатерине.
Надел камзол, обул сапоги на босу ногу,
надвинул на лоб широкополую шляпу, взял шпагу
и отправился на дворцовую площадь
наводить порядок
в своем немилостивом государстве, где ветер давно
смотрел в пустые глаза царской резиденции,
выводя скудную молитву:
«Благодарю тебя за то, что ты есть…
Азъ есмь!»

2. Роги

78

Анатолий Найман.

МЕХАНИЗМ ФОТОГРАФИИ

Г. Р.

Крупнозернист, и прозрачен, и прост сирени
куст, и кремнист, и шелков, и духовит.
Вид ли насыщен столь, что магнитит зренье?
Зренья ли жгуч заряд, чтобы выдать вид?

Рыскает глаз, концентрируется, замирает,
весь напрягается, снова то мимо, то вкось
тычется, мечется - и замечает краем,
что в середине все, как хотел, сошлось.

И, отрезая от кадра дольку и ломтик,
вдруг заслоняет зрачок чечевицей стекл.
И, протыкая себя спицами оптик,
слепнет. И даже чувствует, что мокр и тепл

зрения скол. Окровавлен. А сколок вида
опустошен. Обескровлен. В заглохший сад
переиначен вульгарно. В чертеж Эвклида
школьный - смятый и выглаженный. В общем, снят.

Этот миг отчужденья света от глаза,
темени вспышка, невидимость красоты,
выброс энергии, для спрессовки алмаза
годной, и переводит на фотолисты

арку и мрамор стены, за которой мы жили
в день незапамятный. И меж колоннами куст,
столь же роскошный в гриме сегодняшней пыли.
Как же он свеж! Как он густ! Как воздушен! Как пуст!

77

Борис Рыжий.

Из фотоальбома

Тайга — по центру, Кама — с краю,
с другого края, пьяный в дым,
с разбитой харей, у сарая
стою с Григорием Данским.

Под цифрой 98
слова: деревня Сартасы.
Мы много пили в эту осень
«Агдама», света и росы.

Убита пятая бутылка.
Роится над башками гнус.
Заброшенная лесопилка.
Почти что новый «Беларусь».

А ну, давай-ка, ай-люли,
в кабину лезь и не юли,
рули вдоль склона неуклонно,
до неба синего рули.

Затарахтел. Зафыркал смрадно.
Фонтаном грязь из-под колес.
И так вольготно и отрадно,
что деться некуда от слез.

Как будто кончено сраженье,
и мы, прожженные, летим,
прорвавшись через окруженье,
к своим.

Авария. Башка разбита.
Но фотографию найду
и повторяю, как молитву,
такую вот белиберду:

Душа моя, огнем и дымом,
путем небесно-голубым,
любимая, лети к любимым
своим.

1998

76

Сергей Гандлевский

* * *

Молодость ходит со смертью в обнимку,
Ловит ушанкой небесную дымку,
Мышцу сердечную рвет впопыхах.
Взрослая жизнь кое-как научилась
Нервы беречь, говорить наловчилась
Прямолинейною прозой в стихах.

Осенью восьмидесятого года
В окна купейные сквозь непогоду
Мы обернулись на Курский вокзал.
Это мы ехали к Черному морю.
Хам проводник громыхал в коридоре,
Матом ругался, курить запрещал.

Белгород ночью, а поутру Харьков.
Просишь для сердца беды, а накаркав,
Локти кусаешь, огромной страной
Странствуешь, в четверть дыхания дышишь,
Спишь, цепенеешь, спросонок расслышишь -
Ухает в дамбу метровой волной.

Фото на память. Курортные позы.
В окнах веранды красуются розы.
Слева за дверью белеет кровать.
Снег очертил разноцветные горы.
Фрукты колотятся оземь, и впору
Плакать и честное слово давать.

В четырехзначном году, умирая
В городе N, барахло разбирая,
Выроню случаем и на ходу
Гляну - о, Господи, в Новом Афоне
Оля, Лаура, Кенжеев на фоне
Зелени в восьмидесятом году.

1981

75

Алексей Парщиков

ПИСЬМО ДРУГУ

Там, где малина и отшиб хозяйства
и тайное растение бурлит,
и выходная арка, этот лобзик,
выпиливала детское всезнайство,
за речкой — цвинтер, дядька шастал с кобзой,
я вспомнил образ твой, наперсник и пиит.

Сосед в уборной всё таращится в очко,
шикарен, но тошнит в дощатой халабуде.
О, как ковбойствуя с тобой в ночном,
мы слог выпасывали — прочно не забудем.
Слепую тройку ведьм в малине, близкий гул
бомбардировщиков, свернувших на посадку,
соседа, стоящего на карауле памяти вприсядку.

На снимке ты меж мраморных морских коньков,
(а те — хвостами вверх)
как между ножек стула венского.
Вмурован сам в себя, и без обиняков
присваиваешь пыль веков. Путейный инженер.
Из своего купе, — бачь хлопця деревенского!

Перед барочной стенкой щёлкнутый в упор,
ты как тот жук в горохах, заарканенных вьюном.
Гипс-альпинист уродуется за твоей спиной.
Ты блещешь, что куда монетный двор!
Твоё лицо — подкова знака О.
Быть может, ты глядишь на окорок свиной?

Сосед вскормил хряка. Да, близоруки оба.
Хряк не сдержался и сожрал дитя.
Хряк-середняк не догонял по весу.
Хряка казнили, но проблема гроба...
Хряк через рынки пересёк Одессу
спустя два дня. О, пiвдень, о, смiття!

Прости виньетку прозы. Ведьмы ждут.
Ждет характерный суд, и обнуление
так правильно заточено, так чисто, —
примерь, и доведёт до белого каления
фиксатор даггеротописта.

Нет, ты глядишь на касту амазонских рыбок,
они так держат параллелограмм
своих мотивировок на стремнине, — либо
туда повёрнуты, либо сюда, и там —
не сманивая сферу на себя, не искушая транса и дикарства
развилок и провалов заторможенных...
И голыми руками при них ты можешь брать государства,
переснимаясь на таможнях.

74

Валентин Попов

Бедная моя

Моя любимая стала уменьшаться,
с каждым днём - меньше и меньше.
"Бедная моя", - глажу по головке...

Потом и гладить стало нечего -
глажу пустое место, приговаривая:
"Бедная моя...".

Двигаюсь осторожно,
боюсь прищемить, раздавить, наступить.
Купил лупу.
Потом микроскоп.
Потом она стала совсем невидимой. Исчезла.
"Бедная моя", - думаю в одиночестве,
натушив латку кабачков в сметане...

Вскоре дошли слухи,
что она сошлась с каким-то невидимкой
и они на собственном автомобиле
укатили куда-то в Цхалтубо.
"Бедная моя", - повторяю, глядя на фото,
где она была человеческого размера...

1969

72

Анисим Кронгауз

***

Было время - я выглядел плохо:
Слишком был черноглаз и красив.
А теперь на лицо мое плотно
Лёг годов незабытых курсив.

Снился в шпорах себе, в эполетах,
Шёл, пружиня и тонко звеня.
А теперь не хочу, чтобы ретушь
Украшала на фото меня.

Старых снимков отбросил я груду -
Ложный след моего бытия.
Это я, безусловно, повсюду...
Безусловно, повсюду не я!

А на новом квадратике фото
Измочален, издёрган...
И всё ж
Я ничуть не похож на кого-то,
Разве чуть - на себя я похож.

Снеговыми карнизами брови
И зрачки, налитые свинцом…
Наступила гармония вроде
Между ликом моим и лицом.

1956