наблюдая невидящим взором за круговоротом окровавленных вещей в барабане стиральной машины, я позволяю себе, наконец, протиснуться сквозь широкие прутья внутренней решётки и покинуть клетку, в которой жил почти четыре года.
теперь я брожу по собственному организму, используя проезженные трассы в качестве троп, и дотрагиваюсь до пульсирующих органов, покрытых густой субстанцией.
чёрно-серой, с резким запахом и свойством пачкать руки и одежду. и я пачкаю, покрываюсь ею с ног до головы, становясь цвета собственных волос — сплошной чёрной кляксой, оставляющей отпечатки на узких дорогах, что я избираю.
только пройдя достаточно, я оглядываюсь и убеждаюсь, что каждый мой орган функционирует гораздо лучше, чем антикварные часы. даже сердце.
я провожу рукой по его неровной пульсирующей поверхности и стираю слой ложной золы, обнажая розово-красные мышечные ткани, покрытые бактерицидными пластырями.
не спеша отдираю каждый, открывая вид на затянувшиеся шрамы, исцелённые природной влагой моего человека меньше часа назад.
исследую себя от макушки до пяток, чтобы окончательно убедиться в том, что ни я, ни один из тех драконов, что покинули меня ночью в ванной комнате, не посмели спалить свой дом.
мы плевались и извергались много и яростно, но, как следствие, обуглили только каменные стены нашей клетки, которые тогда были толще. покрыли налётом космической пыли, что загоралась, как порох, при любой искре.
теперь повсюду только этот порошок. чёрная пыль земных законов, которую мне предстоит оттирать.
