В нем не было ни страха, ни беспокойства, ни даже раздражения. Только пустота. Глубокая, пожирающая изнутри пустота, холоднее осенней ночи за окном. Он смотрел на это живое, дышащее излишней заботой и страхом существо, на этого избалованного любовью ребенка, который мог бояться за него. Это было так нелепо, так глупо и так неотвратимо мерзко. Его губы, прокусанные и напряженные, едва дрогнули. Голос прозвучал тихо, устало и абсолютно бесцветно, но каждое слово было отточенным, как лезвие, и обжигало своим ледяным сарказмом.
- не пропаду.
Он выпрямился во весь свой неестественно высокий рост, развернулся и вышел за дверь. Он не хлопнул ею, а прикрыл с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал громче любого хлопка, после, наскоро повернув в замке ключ. Брайтхилл остался стоять один в быстро темнеющей прихожей, прижавшись спиной к стене, слыша, как за дверью затихают тяжелые шаги по лестнице. Он чувствовал лишь остаточный холод, просочившийся в сознание вместе со словами, что был куда сильнее того, что был за окном.