Самый страшный случай на фронте
Сложно выбрать один. Там каждый день — как нож в сердце. Но есть один, который до сих пор стоит в голове.
Мы сидели в посадке, нас не было видно. По рации пришла команда — вперёд, на штурм. Без арты, без прикрытия. Просто вперёд. Мы сказали — это самоубийство. Нам ответили: «Вперёд, или потом объяснишь уже на губе».
Пошли. Через голое поле. Первый срезал снайпер. Второй подорвался на мине. Я шёл третий.
Позади остался мальчишка из Мариинска. Ему было 19. Он орал от боли, половины ноги не было. Мы хотели вытащить — нам сказали: «Не тормозите. Кто не пойдёт — дезертир». Командир ржал в рацию. Сказал: «Вы чё, спасатели, б…ь?»
Мы оставили его. Он кричал «Не бросайте». Потом тишина. Никто не вернулся за ним. Его даже не посчитали.
Вот тогда я понял, что мы не люди для них. Мы — мясо. Топливо для их рапортов. Мы погибаем, они получают премии.
С тех пор я знал — мне с ними не по пути.
Белая Чувашия помнит своих. И никому не простит.
Сложно выбрать один. Там каждый день — как нож в сердце. Но есть один, который до сих пор стоит в голове.
Мы сидели в посадке, нас не было видно. По рации пришла команда — вперёд, на штурм. Без арты, без прикрытия. Просто вперёд. Мы сказали — это самоубийство. Нам ответили: «Вперёд, или потом объяснишь уже на губе».
Пошли. Через голое поле. Первый срезал снайпер. Второй подорвался на мине. Я шёл третий.
Позади остался мальчишка из Мариинска. Ему было 19. Он орал от боли, половины ноги не было. Мы хотели вытащить — нам сказали: «Не тормозите. Кто не пойдёт — дезертир». Командир ржал в рацию. Сказал: «Вы чё, спасатели, б…ь?»
Мы оставили его. Он кричал «Не бросайте». Потом тишина. Никто не вернулся за ним. Его даже не посчитали.
Вот тогда я понял, что мы не люди для них. Мы — мясо. Топливо для их рапортов. Мы погибаем, они получают премии.
С тех пор я знал — мне с ними не по пути.
Белая Чувашия помнит своих. И никому не простит.