Сантаева Марина

Гениально!

МакДак в Пулково. Вполне себе работает

Постная еда. Очень красиво. Насчёт вкуса не знаю, не пробовала )

Парк культуры. А колесо вроде не старый аттракцион

Зашла сегодня в «Магнит» рядом с домом и увидела вот это объявление. И знаете, что вспомнилось?

В 1995 году муж продал свою двухкомнатную квартиру в новой «ментовской» КПД-шке, где мы прожили два года и успели родить дочь. Половину суммы он отдал бывшей жене: она, в отличие от меня, была в ней прописана и, соответственно, имела на нее права, я же там ни на что не претендовала.

На свою часть суммы он купил машину – подержанные «Жигули», оставшаяся часть была им спущена довольно быстро, ведь в то время деньги обесценивались стремительно, прямо на глазах.

Мы остались без жилья. Совсем.

С нехитрым скарбом переехали в крошечный летний домик на дачном участке на 13-м километре Вилюйского тракта, где не было ни света, ни водопровода. Я готовила маленькой дочке еду из привезенной водовозом воды, на печке, которую приходилось топить постоянно, несмотря на лето и жару.

К концу лета родители мужа пустили нас в свой маленький домик в Магане. Избушка около 24 квадратов стояла на самом отшибе поселка. Но в ней было центральное отопление, и это был все-таки населенный пункт, а не глухой лес вдали от города.

Я вышла на работу учителем начальных классов. Двухлетнюю дочь устроили в садик.

Зарплату нам почти не платили. Раз в несколько месяцев выдавали какую-то часть имеющейся задолженности, и мы всем школьным коллективом грузились в автобус и ехали закупать запасы – у меня это был мешок муки и 20-килограммовая коробка окорочков. Из муки я пекла хлеб, что-то наподобие нынешних батонов, а из резиновых окорочков варила по несколько часов суп, иначе их было не разгрызть.

В то время многие ударились в предпринимательство, которое заключалось в перепродаже разных товаров. Тем же пытался заняться и мой муж: несколько раз перегонял УАЗы из Набережных Челнов, потом занялся продуктами питания. В итоге погряз в страшных долгах, потому что брал у поставщиков под реализацию, а с ним никто не расплачивался.

Однажды, когда мужа не было дома, к нам зашли три крепких парня. Один из них схватил меня и толкнул на диван.

- Твой муж должен нам крупную сумму, - сказал он, стоя надо мной. - Если он не отдаст нам деньги, пострадаете ты и твой ребенок. Ты меня поняла? Мы ещё придём.

Он говорил что-то еще. Что именно – я не помню, но помню его правую руку в кармане.

В ноябре 1998 мужа нашли в подъезде жилого дома. Без сознания, с бутылкой водки рядом.

Врач больницы, куда привезли мужа, потом рассказывал, что он после этого пришел в себя и даже ходил по палате самостоятельно. И еще - что при нем была записка на клочке газеты «в моей смерти прошу никого не винить».

Записку эту я не видела, ее якобы забрал какой-то милиционер. Так же, как не видела и ходившего по больнице, еще живого мужа, который, по логике, должен был позвонить и сообщить о себе родным, мне.

Вообще, события тех дней помню плохо, как в тумане. И хотя в свидетельстве о смерти было указано «отравление этиленгликолем», родные так и остались уверенными, что умер он не по этой причине.

….
Я не люблю вспоминать то время. 90-е годы были тяжелыми. Они ассоциируются у меня с темнотой, холодом и голодом. И еще со страхом.

Я не хочу бояться. И не хочу, чтобы боялись мои дети.