Искусство_мыслить_опасно!

#поэзия

Спустя 27 часов без воды и 36 часов без света публикую небольшое стихотворение написанное в первые часы блэкаута, 23-го ноября. Сегодня уже 25-ое. Идёт 10 месяц войны.

***

Над Киевом – чёрная мгла.
Зима, как игла. Глаз да глаз.
Это – напоминанье о днях,
когда я сам себе лгал,
когда вечно молчал о том,
что всё это блеф. При том
по мне скучал безумцев притон,
но что есть безумие, если
есть гений?
Безумный аккорд,
превратившийся в шума туман.
Мелодия, как шаман.
Воздух гудит, как фантомный тон
фундаментальной до
в гигантской пьесе Ла Монте
Янга.
Так завершают первый том
мемуаров из ста.
День, как жадный питон,
обволакивает меня, моё горло,
душит, как ревнивец, вероломно.
Нагое женское тело – словно
мазок на холсте моей мысли…
(Вязкие пляски краски срывают маски)
и красота надоедливой фантазии…
Иллюзия любви и ласки!..
Я разрываю все связи и связки.
Её грудь меня кормит.
В памяти – чёрное молоко,
как чёрнаязвезда!
Майор Том, Вы слышите меня
(по ту сторону тоски)
?
Шум и гам, шум гам… повсюду, но их не слышно
чужими ушами. Лишь бы их вынести,
как сор из избы.
Да кабы, да кабы…
Вовнутрь изнутри…
Пустые слова,
глухие стены,
как люди,
что прячутся по домам.
Тишина, тишина…
Громкая,
как звуковая волна
от прогремевшего взрыва,
где-то там – вдалеке,
как вещий сон,
забытый во мне.

23 ноября 2022, Киев

#поэзия #стих #цикл #архив

Четыре листа на ветру в…

Четвёртый лист

пока не изобрели часы.
Я иду мимо сада, заглядывая
в чью-то чужую жизнь.

Радужная, нефтяная плёнка на глади
воды в канале напоминает собою
родимые пятна. Меня отвергает

система транспорта. Я – чужеродное
тело, инфекцией попавшее в рану.
Этот город, словно

пьеса-мистерия, в которой слишком рано
начинается сцена суда. Я устал. Последний
взгляд брошен, и мне ничего не надо.

Мне нечего делать здесь.
Фраза: «Империя начинает гнить
с окраин», – более не

актуальна. Иду на вокзал. Билет купил
заранее. Сажусь на прямой рейс
до другой столицы. До неё, в отличии

от малых государств, гангрена
дойдёт не так скоро. Смотрю в окно, где
виднеются поля, пролив, остатки леса.

Свет, льющийся сквозь деревья,
напоминает звёзды, рассыпанные в ночном
небе. В поезде (в отличии от самолёта) нет

где писать, а потому я открываю блокнот
на своём лэптопе и, почти торжествуя, пишу:
«Я возвращаюсь домой…»

08 – 12 августа 2020, Копенгаген

#поэзия #стих #цикл #архив

Четыре листа на ветру в…

Третий лист

которую позже съедят остальные.
Я сбегаю от всего этого в парк,
гуляю среди статуй и былой памяти.
Тени деревьев ложатся на плечи
словно руки любимой. Закончен
очередной стих, и я смотрю на
памятник поэта жизни. Ухожу,
снова тону в слепых от солнца улицах.
Архитектура перестаёт удивлять.
Солдаты, сторожащие королевские
покои, сурово смотрят, словно
надеются вычислить в тебе
нелегала. Где-то в земле зарыты
трупы прошлого/те, кто проиграли в войне,
построив каналы. Сбежав из Старого
города оказываешься в безличных
кварталах. Повсюду торговля и
забегаловки. Это город – словно интеллигент,
лишённый Родины (читай, смысла жизни).
Знание чужого языка спасает, но лишь
на письме, и чужая страна становится
ближе той, в которую прибыл, и из
которой уехал. Делаю круг, встречаю
морскую красавицу. Она молчит,
но даже молча она утаскивает
меня за собой в пучину пространства и времени,
как это делали её сёстры, когда пели.
Тихо. В другой стране идёт война,
и здесь ты чувствуешь себя ещё противнее.
Начинает болеть нога. Очередной вечер:
Солнце подступает к горизонту,
как тошнота – к горлу. Чужое всегда ближе
собственного. Об этом говорят глаза тех,
кто здесь очутился, а не кому судьба
велела здесь родиться. Они лишь кости,
которыми играют звёзды, и эти выпали удачно.
Теперь они сами считают, что в состоянии
указывать на какую сторону им следует упасть.
Как и этот город, я держусь на воде
от безденежья вот уже который час.
Радует лишь мысль, что так я становлюсь ближе
к тому, что описывают в книгах, которым
поклоняются/становлюсь историей.
Мой шаг отбивает ритм, отождествляясь с волнами –
главным метрономом этой страны до тех пор,

08 – 12 августа 2020, Копенгаген

#поэзия #стих #цикл #архив

Четыре листа на ветру в…

Второй лист

…за угол. Окна выше первого этажа
открыты, как рты, что жаждут сожрать
тебя. Если нужно личное пространство –
задвинь шторы. Звук – это лишь иллюзия разума.

Очередной канал сливается с улицей;
улица перетекает в коридор музеев. Прислушайтесь!
Где-то там играет мотив чьей-то жизни.
Фотография из прошлого внезапно наполняет смыслом

само прошлое. Свет превращается в шорох
времени. Книги, расставленные на полках
в личном кабинете, по сути своей являются жестом,
когда разрывают рубашку, обнажая грудь перед

толпой зевак. На фотографиях ты всё также пьян
от молодости и наркоты. Ты верен, полюбил навсегда
одну лишь женщину. Возможно, стал на ней женат.
Нет ошибок. Есть только игра Времени на

инструментах твоей жизни. И оно всегда
попадает в ноты… Я выхожу из музея, как
из берлоги. Слепит глаза, привыкшие к теням.
Куплены книги. С их страниц соскальзывает

тишина в пустоту безразличных взглядов.
Очередной день. Я, как всегда, опрятен
своих мыслях и побуждениях. Где-то
вдалеке танцуют женщины

с мужчинами. Это вальс. Партнёры сменяются,
и я остаюсь один/меня
оставляют в багровом закате на съедение
собственной естественной тени,

08 – 12 августа 2020, Копенгаген

#поэзия #стих #цикл #архив

Четыре листа на ветру в…

Первый лист

Ночь. Десять часов. Циферблат
на башне ратуши светится, став
луной. Я взволнован, я пьян
от радостной тревоги. Я жду
новый день, который оросит
меня жарой. Я иду по улицам.
Улицы душат похлеще Солнца.
Этот город не запоминает шрамы
прошлого, и потому его новые –
заживают шрамами-граффити на
стенах возле вокзала, на стенах
китайского продмага, на самих
вагонах. Теперь здесь все говорят
по-английски, но, даже когда
спросил дорогу, теряешься после
следующего поворота…

08 – 12 августа 2020, Копенгаген

#поэзия #стихотворение_в_прозе #архив

Лирика

Меня несло ветром по улицам, как слепого – собакой-поводырём. Я поворачивал на каждом углу, уподобляясь автомобилю.
Небо было ясным, но облачным. Я глубоко вдохнул. Улыбка каплями по свече растеклась на моём лице – я заметил небольшой кинотеатр прямо у самой эстакады. Я бывал здесь и раньше, но теперь в этом всём чувствовалась некая судьбоносность события.
Я зашёл внутрь и купил билет, но в кассе никого не было. Никого не было и в зале, поэтому я снова вышел на улицу, и захотелось коснуться неба, провести по нему рукой, как по чему-то очень ранимому, как по нежной, женской коже.
«Мне нравится, что у нас с тобой похожие шрамы, и мне кажется, мы хотим заживить их друг другу, так как не в силах заживить их сами себе». Так должно звучать идеальное признание в любви тому/той, кого до этого встречал лишь случайно, краем глаза и только на улицах в движении; ненароком, как если бы и не замечал вовсе или просто представлял, что он/а там: я позволял воображению возобладать над реальностью и видел там того, кого не существует на самом деле.
Но это всё лишь лирика, говорили они, и я пошёл дальше.
Когда я вышел из кинотеатра, уже была ночь, хотя казалось, что все магазины, ларьки и пабы ещё работали и собирались работать ещё долгие годы.

05 февраля 2021, Берлин

Таким образом я хочу обозначить: раз в неделю (порой чаще, порой реже, но важно само стремление) в этом канале будут происходить чудеса. Да, противоречия неизбежны, но это нормально. То, что я собираюсь здесь публиковать (как мои размышления, анализ, так и моё собственное творчество), не должно разрешать те бесконечные повторы и возвращения к предыдущим темам (а они неизбежны, ведь каждое возвращение к старой дискуссии – это её настоящее оживление, восстановление, поддержание в ней жизни и стимуляция необходимой эволюции). Противоречие разрешения в данном случае заключается именно в том, что это разрешение не будет приносить нам удовольствия, поскольку за окончательным решением следует забытье, без-действие и полный стазис. Можно ли увидеть в этом наслаждение? Способна ли Мысль цвести в такой почве и, что намного важнее, давать щедрые и ценные плоды? Я не уверен. Противоречие есть необходимым как раз-таки потому, что это вновь и вновь будет возвращать нас к теме стремления, постепенного приближения к тому, чего мы никогда не достигнем, тем самым конструируя в нашем сознании само достижение Мысли, которой мы так стремимся овладеть.

#лонгрид #манифест

3. Разрешение противоречия/Противоречие разрешения.

Вальтер Беньямин – один из важнейших мыслителей, которого в силу некоего малодушия причисляют к Франкфуртской школе. Безусловно, Франкфуртская школа – это Беньямин в том числе, но Беньямин – это ни в коем случае не Франкфуртская школа. Начавшись в Берлине, его жизнь тем не менее оказалась намного сложнее и пространнее, чем можно было бы себе представить. Источниками вдохновения для диалектики Беньямина были труды по классовой борьбе и экономике Маркса, последователя критической теории Адорно и мистика-толкователя каббалы Шолема, противоречие между которыми Беньямин пытался разрешить вплоть до своего самоубийства в маленьком приграничном городке Портбоу после неудачной попытки пересечь границу с Испанией, спасаясь от нацистского преследования. Общаясь однажды с одним моим другом, я услышал от него интересную мысль о том, что самоубийство Беньямина стало непосредственным следствием неразрешимости его собственной диалектики. При этом, стоит учитывать и тот факт, что данный акт был не первой попыткой мыслителя свести счёты с жизнью. Впервые он начал раздумывать над этим в 1932 году, находясь в Ницце, куда он сбежал из становившейся всё больше одержимой чумой нацизма родной Германии. Безусловно, осознание того факта, что он оказывался абсолютно внезапно лишним человеком у себя на Родине, не могло не сказаться на психологическом здоровье и без того постоянно находившегося в нужде (определённо главный «показатель» чьей-либо бесталанности и бесполезности) человека. Раздираемый философскими противоречиями и моральными сомнениями – как здесь не провести параллели? Однако я хотел бы рискнуть и развить эту мысль, высвободив окончательно весь её революционный потенциал.

Существуют несколько обманчиво схожих понятий в литературе, которые можно проследить на протяжении всей истории. Подобно «Процессу» Кафки, существуют дописанные, но незаконченные произведения. И точно также существуют недописанные, но законченные произведения. Размышляя на эту тему, публицист и лектор Дмитрий Быков высказал идею, что как раз-таки последний случай и есть тем, что делает произведение великим, приводя в пример первую главу романа Набокова «Solus Rex», незавершённого и последнего романа, который Набоков начал писать на русском. Так, Быков утверждает, что величие этого романа непосредственно заключено в той идее, что он не завершён, поскольку только в этом случае роман способен полностью преодолеть чертог Символического, оказываясь непосредственно в царстве Воображаемого, проводя там свою экспансию. Я хочу воспользоваться этой идеей и сказать, что поистине великим Беньямин не был бы в случае, если бы он действительно разрешил противоречия собственной диалектики. По сути, Беньямин есть уже самый великий из всех мыслителей (наряду, пожалуй, с Гераклитом, большинство трудов которого было утрачено во времени) как раз-таки потому, что он не успел разрешить конфликт собственных идей и страстей. Только так он открыл доступ к ним непосредственно нам, избавил нас от собственного диктата Мысли и дал нам на заселение и облагораживание тот простор полей, которые составляли суть его разума.

Поэтому этот канал должен стать безусловным убежищем, которое вместе с этим есть самое настоящее поле боя, ведь только при полном нахождении в опасности мы способны понять, как ей повелевать; ведь без этого исчезнет энергия, благодаря которой мы будем способны двигаться дальше, благодаря которой будет нарушен статус-кво. Иными словами, чтобы понять врага, нам следует вступить с ним в бой, но, чтобы победить врага, нам следует стать непосредственно им, заместить его собой и тем самым убить в себе, которое отныне – новое Я. Так, Мысль в этом канале будет чувствовать себя свободно, Ей будет казаться, что Она успешно воюет с нами, но мы будем умнее и сильнее. Мы будем тихи и внимательны, чтобы, когда настанет наш час, Мысль оказалась в нашей ловушке, в плену наших собственных сознания и разума. Так (и только так) мы станем самой Мыслью, преодолеем диктат Реального и сумеем до конца постичь (опасное) искусство мыслить. Искусство, способное раздвинуть море, окончательно побороть мировой голод и остановить все войны, обрести любовь и полететь в космос. Да, случится это не скоро, но неужели мы торопимся? Откуда такая спешка? Ведь мы – всего лишь люди, и это – та единственная мысль, которая держит нас на ногах.

Ссылки:
1. Невозможно при этом не упомянуть, что реакция последовала незамедлительная: несмотря на приостановление действий инквизиции и признание кальвинизма, уже через год Филипп II приказал взять под стражу и казнить всех, кто мог иметь хоть какое-либо отношение к творившимся в стране беспорядкам. Герцог Альба, прибывший с 10-тысячным войском в Антверпен 22 августа 1567 года, организовал так называемый «совет по беспорядкам» и приговорил к смертной казни 1800 человек. Всё их имущество при этом непосредственно изымалось в казну испанской короны. Впоследствии сами же голландцы прозвали «совет по беспорядкам» «Кровавым советом».

(Фрейд увидел бы в этом жесте безусловное проявление необузданной и разрушающей сексуальной энергии, которая в силу укоренившейся девиации не в состоянии найти иного высвобождения кроме как в неистовом акте всепоглощающего до состояния экстаза насилия, абсолютно вульгарную коннотацию фаллического проникновения.) Почему картина заслуживает столь жестокого к себе отношения за... по сути Ничто? Я считаю, что как раз-таки в этом и кроется разгадка столь необъяснимой агрессии, истоки которой можно найти в первобытном проявлении страха Смерти – страхе неопределённости, "нечёткости", многозначности и тотальной свободы. Поэтому такие тоталитарные режимы как немецкий нацизм и советский сталинизм столь рьяно и жестоко боролись с любым проявлением не то что инакомыслия, но с самим подспорьем для него. Но если Сталин просто приказал запретить авангард и установить официальный реалистический нарратив (даже реальность подвергалась контролю, а не только лишь «левый радикализм»), то нацисты пошли в этом плане намного дальше, организовав выставку так называемого «Дегенеративного искусства», где, собравшись под одной крышей, люди наслаждались не самим картинами, но собственным эгоцентризмом, собственным изяществом невежества, издевательства и уничижения искусства (точнее его радикального потенциала). Иными словами, это был непосредственный опыт того, что Юнг впоследствии назовёт «коллективным нарциссизмом». И для того, чтобы сделать его возможным, было важно не только непосредственно уничтожить нарратив, но и почувствовать напрямую собственное превосходство над ним, как бы искоренив логику Истории. Проводя параллели с миром кино, сразу вспоминается сцена в «Списке Шиндлера», когда Шиндлер в исполнении Лиама Ниссона пытается объяснить пьяному коменданту концлагеря, что намного бо́льшая сила заключается в том, чтобы простить и даровать жизнь тому, кто полностью заслуживает казни. В каком-то смысле, это абсолютно верно в случае с картинами дадаистов и прочих авангардистов, которые нацисты «пощадили»... Абсолютная власть. При этом точно так же, как и желание уничтожить красный прямоугольник (висящий на стене музея современного искусства в Амстердаме) стремление к тотальному уничтожению целого народа – это, безусловно, нарратив, определённая история, которой нужен рассказчик, и которая начинается с Мысли. Опасной, всепоглощающей, неконтролируемой и жестокой, ревнивой и эгоцентричной. Но Мысли. По-своему оправданной и определённо существующей, а потому – настоящей.

***

Потому не стоит надеяться на то, что путешествие по лабиринтам собственного сознания станет увеселительной прогулкой. Тот вред, который ван Бладерен нанёс картине Ньюмана, сложно представить. Да, картину восстановили. Казалось бы, что сложного в том, чтобы сшить повреждённый холст и взять валик, чтобы правильно подобранным оттенком закрасить швы? Оказалось, Ньюман настолько плотно работал с краской и цветом, что созданный им градиент оказался невоспроизводимо нежным и хрупким, отчего у реставратора попросту не получилось воссоздать тот эффект, который картина производила изначально. Да, они восстановили картину, однако разница между девственным трудом Ньюмана и ныне лишь его образом была на лицо. Былой ауры было не восстановить. Критики говорили, что картину уничтожили дважды: сперва – во время самого акта вандализма, после – уже во время реставрации. Однако суть при этом не меняется. Те, кто совершили это издевательство (как вандал, так и сам реставратор), сами по себе стали частью картины, объектом искусства, перформансом, который поглотил их морально «чёткую» натуру. Теперь это не некий желающий субъект. Это «человек, который уничтожил картину Ньюмана». Символ, замещающий саму суть субстанции. Особой иронией во всём этом остаётся то, что этим актом совершивший беспрецедентное насилие в попытке проявить невиданную, «нонконформистскую» смелость сам и дал ответ на вопрос: «Кто боится красного, синего и жёлтого».

Безусловно, верно в таком случае и обратное. Легитимен также пример, когда пришедший на выставку современного искусства посетитель содрал приклеенный изолентой к стене музея банан и съел его, став непосредственной частью инсталляции. С точки зрения Гегеля этот человек совершил тот самый необходимый шаг для разрешения диалектического противоречия, которое возникает между альтрайтами и прогрессивными левыми. Да, участвуя в перформансе, он тем самым уничтожает его, замещая самим собой, становясь самим объектом искусства. Безусловно радикальное решение, которое устрашает многих отваживающихся потому на более прямое, более жестокое столкновение с искусством. Стоит ли упоминать в данном ситуации случай вандализма, когда масштабное полотно (одно из серии из четырёх картин) художника-минималиста Барнетта Ньюмана под ироничным названием «Who's Afraid of Red, Yellow and Blue» («Кто боится красного, жёлтого и синего») было множество раз порезано Гераром Яном ван Бладереном в 1986 в Амстердаме? Сама по себе картина представляла лишь гигантский красный прямоугольник (224 х 544 см), обрамлённый по краям двумя тонкими полосками синего и жёлтого, что заставляет нас задаться ещё бо́льшим количеством вопросов. Что же заставило его это сделать? Какие мысли господствовали в его разуме в тот самый момент, когда он наконец-таки отважился на этот жест? Чтобы вы понимали, ван Бладерен не просто сделал несколько ударов, несколько маленьких надрезов – он с жестокостью мясника исполосовал полотно вдоль всей своей длины, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Так вспаривают живот ничего не подозревающей жертве, желая не просто убить наверняка, но сделать это максимально болезненно, сделать так, чтобы жертва истекла кровью, чтобы всё вокруг было в крови... Откуда такая жестокость?.. Что могло привести к такому? Страх?.. Сам ван Бладерен утверждал, что его подтолкнуло к такому решительному действию то, что ему «просто понравился террористический посыл статьи о вреде абстракционизма». Однако так ли всё просто?

Как мне кажется именно страх является той главной причиной, из-за которой вандал совершил столь дерзкий поступок. Безусловно, можно утверждать, что всё это следствие неконтролируемой агрессии радикальных правых, видящих в либеральных взглядах современного общества угрозу некому вымышленному, абсолютно единому и понятному, стабильному миропорядку (или что это на самом деле хитро завуалированный протест против мифической левой монополии на определение искусства и т. д. и т. п.), однако я хотел бы посмотреть на данный инцидент с несколько другой стороны. Гнев есть ничто иное, как иная форма страха, несомненная попытка компенсировать собственную духовную слабость в моменты тревоги и ужаса перед невидимым. Здесь будет уместным вспомнить непосредственно об идее Кьеркегора, который утверждал, что любой страх – это, в конечном счёте, страх перед Смертью, которая пугала нас тем, что норовила обвить нас, словно лианы, своими щупальцами и утащить обратно в тот уже забытый мир неосознанного, в мир, который был нашим до момента полной выброшенности (Geworfenheit). Но что такое Смерть иными словами? Что это, если не некий образ неминуемой опасности, чего-то, что непосредственно нам угрожает. Но в чём же заключается опасность гигантского красного прямоугольника? Что же такого увидел в ней ван Бладерен, что кинулся на неё с ножом, словно серийный маньяка? Неужто он увидел в этом красном зареве лик Божий, святую икону, подобную тем, у которых в период реформационного иконоборчества в Испанских Нидерландах топорами кальвинисты изувечивали и срезали лицо Христа, борясь тем самым с идолопоклонничеством и выражая протест нападкам на них инквизиции испанской короны?[1] Или же это кровь казнённых впоследствии зачинщиков пульсирующим симптомом ворвалась в чертоги Реального, от чего требовалось избавиться немедленно? Быстрым, уверенным и проникающим движением ножа.

#лонгрид #манифест

2. Искусство опасно!

Безусловно, искусство опасно. Вспомните любой перформанс последних нескольких лет! Или даже более ранние. Так, например, Тэхчинг Шэй провёл перформанс, во время которого он каждый час на протяжении целого года (с 1980 по 1981) отмечался на перфокарте, после чего делал собственный фотопортрет с отмеченной перфокартой в руке. Так, его жизнь оказалась расщеплённой. Абсолютно внезапно больше ничего не имело такого смысла как тот факт, что отныне в обязательном порядке требовалось отмечаться каждый час, несмотря на возможные голод, сон и прочие нужды. Только это (и, удивительным образом, Ничто больше) имело смысл, который тонким слоем покрывал вяло текучее Время, запечатлённое на фотографиях и позже смонтированное из них в 6-минутый фильм, на котором побрившийся налысо в самом начале перформанса художник постепенно вновь обрастал густыми, чёрными волосами и при этом всё больше и больше покрывался неким невидимым новым смыслом, осознанием совершённого Действия. Сам Тэхчинг никогда не объяснял в деталях, что именно он подразумевал под этим странным и определённо опасным произведением искусства. Ясно лишь одно: как и всё остальное в нашем мире, решение отдать своё сознание на растерзание рутине и рабству идеи началось с одной конкретной мысли.

И такое возможно не только в мире Реального. Беря своё начало в радикально-одухотворённом опыте фри-джаза Орнетта Коулмана, стена абсолютного, невыносимого тумана шума нашла своё окончательное разрешение через экстремальные композиции нойз-музыки в так называемом жанре «опасной музыки», которая предполагает звукоизвлечение с помощью предметов, способных нанести вред (исполнителю и/или зрителю). Что это, если не абсолютный акт освобождения? Стирание всех границ дозволенного и непристойного? Стремление к этому необходимо, но это не означает, что при этом само разрешение необходимо. Точно также, как сама Мысль может быть опасной, опасным может быть и само искусство мыслить, которое предполагает определённые практики и ритуалы, чрезмерное погружение в которые способно (пог)убить того, кто постигает в непосредственной близости (в непосредственном контакте с материалом искусства-ремесла) само искусство-ремесло. Вспомните любую попытку Реакции «обличить»/«разоблачить» моральный (и потому, как им кажется, – губительный) релятивизм постмодерна. Вспомните ставший вирусным в Интернете инцидент, очередную «шутку», когда пришедший на выставку современного искусства посетитель оставил на полу свои очки, и уже через несколько минут вокруг них начали собираться люди, приняв посредственный объект за экспонат. Вот оно железобетонное доказательство провала идеологии постмодерна (точнее её отсутствия)! Настолько очевидное и простое, что нужно быть полным идиотом, чтобы начать всерьёз объяснять это кому-то. Однако не стоит так спешить с выводами. Проблема заключается в том, что данное «разоблачение» находится определённо в плоскости фаллического jouissance, иными словами на пересечении Символического и Реального, которое в постмодерне является рудиментом «реальности». К тому же, главной проблемой данного подхода является непосредственное подчинение условиям самого постмодерна и того искусства, которое он (постмодерн) предполагает. Вместо критики и высказывания о постмодернизме (которые так или иначе также имеют место быть) мы видим непосредственное взаимо-действие, интерактивное участие с субстанцией, расширяющей границы нашего восприятия. Короче говоря, мы, как посетители выставки, пришедшие с открытым умом и сердцем, испытываем неподдельный jouis-sense (наслаждение смыслом) от того, как всё «имеет смысл» внутри заданной системы образов и их полигамических толкований.