Когда я был студентом — диким, пьяным, шумным театралом, — у меня были кореша, чьи имена я сейчас и не вспомню, блядь. Мы тогда бухали так, будто завтра отменили. Водка, крики, какие-то бессмысленные разборки на кухне квартиры номер 13— мракобесие, короче.

И вот они ругаются, орут друг на друга, а я сижу пьяный в говно и думаю: «Ща я всё остановлю… культурно».
И говорю:
— Ребята… хотите стих расскажу?

И начинаю читать Никонова — это самое, где
«я воткнул свою руку шил…»
и
«Я хотел ,что бы было красиво, хоть и выглядит скверно».

И, чтобы пафос был не театральный, а настоящий, — беру шило (я не знаю какого черта на столе лежало шило, (а точнее вязальный крючок)со стола и протыкаю себе руку. Настоящим движением. Пьяным, тупым, молодым.
И ладонь у меня немела, и кровь текла так, будто радовалась, что выбралась наружу…


«…мы пили так, что ночь дрожала в стаканах
и дружба трескалась, как старая эмаль
я влез стихами в эту кухонную драку —
пусть слово лечит, если кулаки не встали

и шило всталo точкой в конце фразы
ладонь онемела, как будто ушла со сцены
и я понял: боль — это просто реприза
а жизнь — пьянчуга, которой верить нельзя совершенно…»