я вообще тихушница короче пишу потихоньку себе уже наверное страниц десять написала нового ориджа
будет макси, будет одержимость, будет смерть 🌹
маленький отрывочек вот внизу, пока не сильно вкусно, просто хочется что-то показать
я подбираюсь уже к отрывку, о котором думаю неделю, впервые стараюсь писать неторопливо, но вечерами так устаю, что пишу от ста до пятисот слов, поэтому пришлось вставать пораньше
ну вот как то так
На десять лет Дана принесла торт со свечками — но Даня хотел другого подарка и, обняв мягкими ручками за шею, прижался маленьким ртом к губам. Она отпрянула, смущенная и шокированная. Даня свернул губки трубочкой, резко и сердито задул свечу, не отводя взгляда от красного лица Даны.
Ты моя, — загадал он тогда, — только моя.
В десять лет Даня не понимал, что это за чувство такое заставляет плакать от тоски о женской ладошке, гладящей его пшеничную макушку; не понимал, почему так тесно становится в груди, когда горячий и сладкий чай, совсем как у нее, обжигает горло; когда чужие глаза напоминают о ней. Не понимал, почему хочется истерить до больной глотки, когда уходила, — теперь он вырос, не даст уйти, сцапает, вцепится зубами в самое горло и утащит в логово, где залижет раны, свернется клубком вокруг и умрет в обнимку.
будет макси, будет одержимость, будет смерть 🌹
маленький отрывочек вот внизу, пока не сильно вкусно, просто хочется что-то показать
я подбираюсь уже к отрывку, о котором думаю неделю, впервые стараюсь писать неторопливо, но вечерами так устаю, что пишу от ста до пятисот слов, поэтому пришлось вставать пораньше
ну вот как то так
На десять лет Дана принесла торт со свечками — но Даня хотел другого подарка и, обняв мягкими ручками за шею, прижался маленьким ртом к губам. Она отпрянула, смущенная и шокированная. Даня свернул губки трубочкой, резко и сердито задул свечу, не отводя взгляда от красного лица Даны.
Ты моя, — загадал он тогда, — только моя.
В десять лет Даня не понимал, что это за чувство такое заставляет плакать от тоски о женской ладошке, гладящей его пшеничную макушку; не понимал, почему так тесно становится в груди, когда горячий и сладкий чай, совсем как у нее, обжигает горло; когда чужие глаза напоминают о ней. Не понимал, почему хочется истерить до больной глотки, когда уходила, — теперь он вырос, не даст уйти, сцапает, вцепится зубами в самое горло и утащит в логово, где залижет раны, свернется клубком вокруг и умрет в обнимку.