Дневник эмигранта

На канале Artintensity, на который подписан и который с удовольствием читаю, рад был обнаружить пост про выставку черногорской художницы Ирэны Лагатор Пейович, которую сам посетил в марте в Белграде.

В центре выставки была инсталляция «Слово и мысль» (2025) в виде библиотеки с собранием книг югославского издательства Rad, с 1959 года выпускавшего мировую классику — от Гёте и Стендаля до Ибсена и Андре Жида — в карманном формате. Недорогие и демократично изданные, по дизайну напоминавшие красные кирпичи, они массово списывались библиотеками после распада Югославии, поставив под сомнение саму культурно-просветительскую политику, частью которой они когда-то были.

Это не единственный пример работы Лагатор Пейович с книгой. В каталоге, лежавшем при входе в галерею, я обнаружил серию книг 2009 года под названием «Знания общества с ограниченной ответственностью», сделанных из переплетенных кассовых чеков, собранных у представителей различных сообществ в разных странах. А кроме того — толстенный фолиант из обесценившихся югославских банкнот с говорящим названием «Зарплата моего отца» (2023). Сумма банкнот в нем равнялась месячной зарплате отца художницы в период обращения динаров этого образца.

Самой книги на выставке не было. Но Ирэна, после того как я отметил ее в своих историях в соцсетях, посоветовала сходить в Музей денег в Белграде, находившийся буквально за углом. Там хранилась другая «денежная» книга Лагатор Пейович — «После памяти» (2007–2008), состоящая почти из 2000 банкнот номиналом 200 динаров с портретом художницы и пионерки сербской ари-критики Надежды Петрович (1873-1915) — первой женщины, чей образ появился на сербских деньгах.

Алчная до искусства публика повадилась вырывать из книги купюры – в отличие от «Зарплаты отцы», они все еще имели хождение в Республике Сербия. Работу, по словам научной сотрудницы музея Горданя Яукович Ненезич, по счастливой случайности оказавшаяся на месте, пришлось убрать в запасник.

Книга для меня так и осталась на фотографиях. А Ирэна подарила мне два своих каталога, фотографии из которых прилагаю ниже⬇️⬇️⬇️

Канал artintensity – всем рекомендую, подписывайтесь
Сайт и соцсети Ирэны Лагатор Пейович

#artistsbooks
#on_the_artists
#artists_works
#recommended

⬇️⬇️⬇️

⬆️⬆️⬆️Начало⬆️⬆️⬆️

"Гройс о Гройсе. Берлинские беседы со Светланой Басковой" (2026)

С Дмитрием Приговым вы были дружны?

Да, но с ним я познакомился немножко позже. Была такая светская дама Ника Щербакова, хозяйка одной из домашних галерей неофициального искусства, находившейся на Патриарших прудах. В своей двухэтажной квартире с выходом на крышу она устраивала не только выставки, но и поэтические вечера, на которые мы с Натальей обычно не ходили. Но как-то Щербакова пригласила Пригова, про которого мы слышали, что он интересный. И мы пошли.

Пригов сидел за столом и читал «Милицанера», а над ним висела огромная картина художника Кандаурова. Страшно модный был тогда художник, по-настоящему плохой, но модный, и он делал просто огромные работы. Я всегда не доверял картинам большого формата: мне казалось, что живопись упадет на меня. И я сказал Наталье, что картина упадет сейчас на Пригова. Представьте, но ровно это и произошло: Кандауров таки упал на Пригова.

Но стихи его мне очень понравились. Мы с ним довольно быстро разговорились, и он стал ходить к нам.



в какой-то момент ко мне пристал КГБ. Это было, значит, уже в 80-е годы. Они пришли ко мне на работу и попросили проследовать вместе с ними. Их было двое. Оба в джинсах, в кожаных стильных пиджаках, представились как Мороков и Туманов. Я им сказал, что мне нужно кое-что быстро доделать, я не могу так уходить. Пошел на свое рабочее место, позвонил Наталье и сказал, чтобы она забрала весь самиздат и отнесла к Шифферсу, на случай обыска.

Мы спустились вниз на стоянку и стали ждать их служебную машину. Ждем, ждем, а за нами никто не приезжает. Мне надоело так просто стоять, и я их спрашиваю: «Вы можете взять такси?» — «Нет, мы не можем», — отвечает Туманов. «Давайте тогда я возьму такси», — предлагаю. Мороков: «Нет, это невозможно». Наконец машина приехала. Меня доставили в какое-то помещение, угостили французским коньяком, американскими сигаретами (я тогда еще курил).

они мне объяснили: фрагменты из моей статьи были напечатаны в Le Monde и в The Guardian. Мне предложили подписать два письма, идентичных по содержанию, одно по-французски, другое по-английски, написанных якобы мной, из которых вытекало, что я решительно протестую против публикации этой статьи в антисоветских изданиях Я сказал, что подписывать это не буду.

Тогда они вытащили какие-то тома — это было мое дело. Выяснилось, что они читали мои тексты, слушали лекции, распечатывали их... В частности, они распечатали мою лекцию об отношении Хайдеггера к искусству Я недоумеваю: «Покажите, что антисоветского в моей статье. В ней нет ничего антисоветского. Вообще».

Они: «Да, конечно, мы согласны, там ничего антисоветского нет. Но это было напечатано в антисоветском контексте ».

Мы препирались на протяжении многих часов. После чего один из них мне говорит: «Вы знаете, мы с вами не договорились. И я вам вот что скажу. Я не хочу вам угрожать. Потому что угрожать людям — запрещено советской властью. У нас советская власть, мы людям не угрожаем. Но я просто хочу вам сказать, что сама жизнь в ее диалектическом развитии покажет вам, что ваше место не в этой стране ».

— «Ну, ладно, — вроде как соглашаюсь я. — Но у меня жена, у жены ребенок. Отец пожилой. Что мне с ним делать?»

Он: «Мы же гуманисты. Если у вас какие проблемы с семьей, мы всегда поможем. Но я хочу вам официально заявить, что при нашем следующем разговоре вы будете официально обвинены в распространении антисоветской пропаганды без намерения подрыва советского строя».

Это, — говорит, — три года лагерей и пять лет лишения прав. А если с подрывом, то восемь лет».

Я: «Знаете, я тогда предпочту диалектическое развитие».

#on_the_artists
#recommended

“Гройс о Гройсе. Берлинские беседы со Светланой Басковой” (2026)

"А вы сами где в Коктебеле [в 1960-е годы] жили?

по приезде я поселился в доме Марии Николаевны Изергиной, пианистки, известной исполнительницы романсов. Младшая сестра Марии Николаевны — Антонина Николаевна, искусствовед, специалист по немецкому и французскому искусству, была замужем за академиком Иосифом Абгаровичем Орбели, директором Эрмитажа в тридцатые — сороковые годы. Сейчас этого дома уже нет — его снесли.

У Изергиной я поселился благодаря Марии Степановне Волошиной. Но этому предшествовал один забавный случай. Как-то одна из моих знакомых коктебельских девушек предложила мне вместе с ней и ее родителями отправиться вплавь в какую-то бухту. Я согласился, так как вроде неплохо плавал, а бухта эта, как мне показалось, была близко.

Я сказал окей, и мы поплыли. Плывем, плывем, плывем, и в какой-то момент я понимаю, что больше не могу. И я стал тонуть. Надо сказать, что это было довольно любопытно. Я неожиданно испытал невероятное облегчение. Я всегда чувствовал давление оттого, что нужно что-то делать, нужно что-то организовывать. Это переживалось мной как какое-то страшное рабство: ты — раб следующего дня, следующего часа. И вдруг освобождение — я больше ничего не должен. Я никому ничего не должен!

Но тут ко мне подплывает папаша девушки и говорит: «Вы тонете, молодой человек. А я, по идее, должен вас спасать, но я не буду этого делать, поскольку я сам очень хорошо не плаваю. Во всяком случае, не настолько хорошо, чтобы кого-то еще спасать».

Я говорю: «Я вас очень хорошо понимаю». И тону дальше. А он опять ко мне подплывает: «Вы меня, пожалуйста, простите, что я вас не спасаю, но вы должны понять...» Ну, такой Достоевский. Но так как я был воспитан не на литературе Достоевского, а на западной, он меня стал раздражать: «Ну что вы все время ко мне подплываете? Я хочу утонуть спокойно, я хочу подумать, хочу прочувствовать, а вы мне мешаете. Могли бы вы просто спокойно плыть дальше и ко мне не приставать?» И продолжил тонуть.

Как потом выяснилось, он дико на меня обиделся. Сказал, что я такая сволочь, оскорбил его в лучших чувствах. Однако, как вы, наверное, догадываетесь, мне не суждено было утонуть. [Пригласившая меня к заплыву девушка] начала на всех страшно орать. тут же нашлись какие-то профессиональные ныряльщики, которые быстро нырнули и вытащили меня. Слегка откачали, вызвали скорую и отправили в больницу в Феодосию.

А дело происходило в пятницу. В больнице меня приняла главный врач, она меня осмотрела и оформила в палату для умирающих. Дело в том, что умирающие не требуют ухода. Кроме меня в палате было еще двое умирающих, которых, впрочем, куда-то быстро увезли. Очень скоро весь медицинский состав больницы Феодосии отбыл на уик-энд. И вот я лежу в одиночестве — скучаю. Потом заметил на одной из тумбочек книжку — это был роман Шпанова «Поджигатели». Я стал его читать. Надо сказать, что я с того времени поклонник Николая Шпанова. Кормежки никакой, вообще не очень понятно, что делать...

Я встал, вышел из палаты, поднялся наверх, увидел, что все двери открыты. А я заметил, что главврач положила мои деньги к себе в стол. Я прошел в ее кабинет, открыл ящик стола и взял оттуда свои денежки. Вышел из больницы, взял такси и приехал обратно в Коктебель.

Подхожу к месту своего обитания, смотрю — все мои вещи выкинуты на улицу. Уже распространился слух, что я умер. Стою я и думаю: что же делать? И отправился к Марии Степановне. Она меня накормила и уложила на кровать, при этом сообщив, что никого не кладет на эту кровать, потому что на ней спала Марина Цветаева. Но раз я в таком положении, она делает для меня исключение.

Когда я выспался, Мария Степановна мне сказала, что я еще один день могу переночевать у нее, а потом она найдет какой-то другой вариант. И нашла. Другим вариантом оказалась Мария Николаевна Изергина".

#on_the_artists
#recommended

Рад быть причастным к замечательному проекту - выставке, которая буквально в чемодане проехала от Архангельска до Ташкента, от Тбилиси до Вены, была презентована в том числе на моем салоне в Хоххайме и теперь открывается во Франкфурте. Мои поздравления всем художницам и художникам, а также куратору Ирине Денкманн. Наше с ней интервью читайте по ссылке в посте.

#personal
#recommended

Выставку Бранкузи в Новой национальной галерее Берлина я в том же составе посетил еще в Центре Помпиду — до его закрытия на ремонт.

Работы Бранкузи хорошо известны, экспонированы с необходимым им количеством воздуха и пространства. Комментировать сами скульптуры особого желания нет. Гораздо сильнее поражает то, насколько неисчерпаемой предстает фигура самого Бранкузи для кураторской мысли. Бранкузи — реформатор скульптурной пластики, Бранкузи — фотограф, Бранкузи — коллекционер. Наконец, Бранкузи — персонаж.

Помню замечательную выставку 2017 года в Мультимедиа Арт Музее, посвященную одним лишь фотографиям — медиуму, чрезвычайно важному для Бранкузи как способу презентации его работ, зависящих от правильной точки обзора.

На этот раз мы ходили по выставке с поэтом и филологом Денисом Ларионовым, и я особенно внимательно изучал архивные материалы. Как красиво Бранкузи, Дюшан и их друзья праздновали открытие камина в мастерской неистового румына! Какие открытки присылали ему Калдер и Леже! Какая подпись была у Эрика Сати! И какую коллекцию открыток с кактусами — удивительно созвучных духу его собственных работ — собрал сам художник.

Красота, как всегда, оказалась в деталях.

#on_the_artists
#artists_works

⬇️⬇️⬇️