Лекция «Элементы картографии в древне-русской живописи» привела меня в полный восторг, близкий к тому, который я испытал, прочитав Иконостас Павла Флоренского.
У него все держалось на толковании перспективы, цветовой гаммы, и даже поверхности доски, на которую наносилось изображение.
Он мог говорить часами о малейшей детали изображения подобно герою «Жюстин», первого романа из Александрийского квартета Лоренса Даррелла, который, был способен весь вечер в гостях обсуждать колодец в Орвиетто.
До этой лекции сборник исторических карт вызывал у меня странное ощущение неудобства и дискомфорта, подобно красивому иностранному языку, которого не знаешь. А теперь слушаешь и слышишь.
Полвека назад картография, слыла невероятно модной сферой интеллектуальной деятельности.
Общественный интерес к картографии после второй мировой войны сильно возрос: то ли потому, что война лучший учитель географии, — каждая военная сводка была уроком по географической номенклатуре (освобождено село такое-то, фронт расположился по реке такой-то), то ли потому, что разведки враждующих сторон охотились за точными картами противника как за кладами золота.
В середине 1960-х годов прошлого века Шандор Радо, советский разведчик венгерского происхождения, вернувшись в Венгрию после возвращения из сталинского гулага, основал знаменитый картографический журнал Les Cartes Actuelles, который по популярности конкурировал с гламурными журналами типа Бурда Моден. Прекрасными картами снабжал свою «Экистику» Константинос Доксиадис.
Потом картография на некоторое время вошла в технократический раж, погрузилась в методы и модели, важные для самой профессии, но обществом не востребованные.
Единственным, пожалуй, ярким пятном этого периода стали анаморфированные карты, которые, ценой искажений контуров территорий, стран и других юрисдикций показывали величину того или иного индикатора - своего рода постимпрессионизм в картографии, когда территория есть средство изображения, а не его предмет.
Мировые войны и катаклизмы отступили, и картография занялась внутренней саморефлексией, однако ее быстро сняли с книжной полки левые радикалы, борцы с социальным неравенством и политики.
Инструментом визуализации социальных взглядов на устройство общества стала радикальная картография. Процесс возглавили такие левые интеллектуалы как Дэвид Харви - географ, марксист, демонстрант и родственная душа Берни Сандерса.
И вот пандемия! Что может быть лучше для географа, это настоящий праздник, поток новых открытий: макбук вместо лупы, Google Earth вместо рулона карт и работа ночи напролет.
Картографический язык вновь востребован, однако революционеры Харви так упростили его до трех блатных марксистских аккордов, что этот шансон стал просто невыносим.
Как мне рассказал Alexander Panin, во Франции картографическое образование входит в состав общехудожественного, там учат говорить правду средствами искусства, так, видимо, надежнее, фальшь в искусстве заметна сразу.
Так умеет профессор Сорбонны, Philippe Rekacewicz, французский картограф, автор знаменитого атласа Le Monde Diplomatique и лидер проекта по эксперементальной картографии (на фото ниже).
По словам Александра Панина, этот французский картограф не просто сопровождает текст прекрасными картами, скорее наоборот, текст у него служит элементом антуража картографического образа.
Это классика картографического языка и правописания. Она также важна как хорошая литература и музыка. Она может существовать и в виде скетчей, но тут тоже есть свои модильяни.
С бульварной картографией как и с просторечием вполне можно сосуществовать. Кто знает какой замечательный рэп и джаз вырастет из всего этого. Картографический поп, да и черт бы с ним, но только тогда, когда каноны высокого картографического мастерства где-то рядом.
Хорошая карта - это атрибут аристократического быта, противовес суете, радость погружения в мелочи, в палитры и оттенки!
Вот, оттенки! Где вы последний раз их видели в этом черно-белом мире, лишенном полутонов?
Алексей Новиков ( Президент Habidatum)
https://www.facebook.com/alexei.novikov.503/posts/282..
