Мне не остановить кровотечение заката
Так что пообещай мне, что будешь со мною рядом
Если вдруг взрывная волна
Оборвёт наши сны, зачеркнёт наши планы
Что, если я не успею сказать
Тебе о самом главном?…
➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿➿
« — Почему ты предал меня, Уильям?»
Темзед вспоминает чужую фразу вновь и вновь. Разве его действия — предательство? Нет-нет-нет. Не может такого быть. Он просто защищался. Конечно же, просто защита! Так поступил бы каждый, будь он на его месте.
Нацисты, оккупировавшие северную часть Франции все норовили ступить на Британские земли. Его действия были вынуждены.
« — У меня не было иного выхода. Поверь мне, Пьер. Я бы спас тебя, будь у меня возможность. Но ее не было.
— Она была, Уильям. Просто тебе не хотелось, верно? Ты предпочтешь спокойно отсидеться у себя на острове, а не броситься на помощь мне.
— Это неправда!»
Он кажется себе слишком импульсивным в своих кошмарах. Слишком чувственным, зазря спорящим и… отчаянным?
Пьер. Его Пьер. Его заклятый друг, верный враг, и единственный, кто видел Уильяма любым.
В его кошмарах Пьер являл себя до странного грубым, взаправду злящимся на него.
Это было непривычно.
Было неловко — слушать чужие раздражённые речи, краткие и больные.
« — Это правда, Уильям. Ты струсил, нагло струсил, бросив меня.
— Я не струсил. Это было необходимо ради моей защиты и будущего спасения!
— Чьего спасения?
— Нашего. Конечно же нашего, Пьер. Я бы не оставил тебя.
— Ты лжешь.»
Лжет?
Он лжет Пьеру?
Он задается этим вопросом седьмую неделю подряд, он мучается в бесполезных раздумьях и боится лечь спать, потому что боится вновь услышать чужие обвинения.
Его впервые мучают кошмары подобного рода. Ему впервой стыдно.
«Все не так, как ты думаешь, Пьер.»
Он хочет воскликнуть это во сне, но когда открывает рот, лишь пытается оправдаться.
Чем эти его слова не очередное оправдание?
Спустя восемь месяцев Уильям понимает, чего боится.
Не нацистов — захват это последнее, чего он мог бы побояться, что заставило бы его страдать так же, как истинная причина.
Он боится снов. Он боится не найти себе оправдание, потеряться в кошмарах и тревогах, никогда более не вернуться в мир.
« — Почему ты так поступаешь, Уильям? Ты нечестен даже с собой.
— Откуда тебе знать, честен ли я?
— Ты боишься.
— Чего мне бояться?
— Вот видишь, Уильям. Ты врешь себе, убеждаешь себя в обратном реальности, а потом раздаёшь обещания всем, кому не лень. Ты обнадеживаешь их, лжешь им. А в первую очередь лжешь себе, убеждая, что ты сильнее всех иных, что ты поможешь остальным а они, конечно же, отблагодарят тебя вечной верностью.
Все рано или поздно заканчивается, Уильям. И твое могущество тоже кончилось.»
Это сон.
Да, верно, это не иначе, чем сон.
Потому что Пьеру не надо говорить столько о чужих провалах.
Даже не так.
Пьер не говорит столько о провалах.
О моде, погоде, ситуации в мире, урожае или культурных мероприятиях, книгах и памятниках он говорит много и часто.
Но не о провалах.
Это стыдно, потому что он сам провалился во многих войнах — почему же Пьер из его кошмара ведет себя так категорично?
В последний месяц кошмары мучают его чаще, вынуждают просыпаться посреди ночи и долго думать, долго сожалеть, ненавидеть.
В предпоследний раз он почти не слышит чужого голоса.
Его обнимают холодные руки, вынуждают вздрогнуть. К нему жмутся ближе, сжимают его в объятиях до хруста костей, точно желая ему смерти — он был бы рад никогда более не увидеть сего сна.
А потом холодные ладони неспешно оглаживают его плечи, быстро переходя к шее, сжимая. Сильно, но мягко.
« — Будь спокоен в своих кошмарах, Уильям.»
Ему шепчут почти успокаивающе, а потом уходят, словно никогда и не были причиной его постоянного беспокойства, словно никогда не являлись во снах.
«Пьер, где же ты?»
В последний раз он вновь видит кошмар, но состоящий не из разговоров с Пьером, а темноты. Пустой, холодной.
Он хочет проснуться, но не может.
На следующую ночь кошмар повторяется.
Пусто, холодно, темно.
И вновь — пусто, холодно, темно.
В четвертый раз темноты Уильям решается спросить.
« — Пьер, как ты себя чувствуешь?»