Памяти Дашули... 😭 💔💔💔

Не здесь ли место героя? Но последуем за Платоном и Дарьей Платоновой -Дугиной далее. После сияющих высот философ в справедливом платоническом государстве должен вновь отправиться в пещеру неосмысленности и тщеты. Он вынужден спуститься в обитель теней и вновь созерцать тёмные стороны жизни. Наверху он созерцал истину, и теперь его цель — восстание против иллюзии, крушение сомнительной устойчивости «Корабля дураков», уюта подземного дворца сновидений. Он готов рассказывать о виденном на небе, объяснять, растолковывать, призывая к преображению заблудшего человека. За это философа глупые и злые обыватели могут подвергнуть казни. Люди очень сильно не хотят выключать свой телевизор.

Именно в точке диалектической конъюнкции подъёма в свет и спуска в ад подземелья Дарья видела магическое сопряжение героизма, философии, философского подвига и «эсхатологического оптимизма».

Другой способ описания многомерного героизма связан у Дарьи с проблематикой Раба и Господина у Гегеля. Там, где человек готов исповедовать свободу Господина, способного принять на себя риск столкновения со смертью, «бросить свою стрелу тоски на тот берег» [8] (Ф.Ницше), рождается ещё один тип героя. Герой не ищет счастья и не обретает его. Рабски ищут счастья лишь «последние люди» Ницше, которые твердят: «счастье найдено нами… и моргают»[9]. Герой осуществляет волевой акт, отталкиваясь от «этого берега» иллюзорности и направляя свой жест, свою интенцию в сторону иного берега, о котором он ничего не знает.[10] В этом акте никогда не бывает определённости и гарантий. Это отчаянный бросок, жест, обращённый к ничто, направленный туда «где нет параллелей и нет полюсов»[11]. Окажется ли этот бросок проходом в ничто сверху в апофатическое измерение Высшего Единого? Можно ли вообще сказать, что это воля именно к Высшему Единому, у которого (в платонической традиции) нет даже бытия, так как оно предбытийно, то есть выше бытия, раньше бытия, прежде бытия? Такое вольное и рискованное упражнение может привести к попаданию в ловушку некой пародии на Высшее Единое — в «единое снизу», прячущееся под подкладкой вещей, за вуалью материи. И похоже, именно этим нижним единым углублённо заинтересовались современные объектно-ориентированные онтологи, обрушивая человечество в последнее ничто.

Героизм, если следовать мысли и чувству Дарьи — это и есть эсхатологический оптимизм, который выражается в том, что мы находимся в мире, который приговорён, где мы являемся жертвами и не можем выйти из этого замкнутого круга. Но даже будучи распятыми, мы всё равно обязаны, и высшим долженствованием повязаны, поддерживать статус этой Вселенной, конституируя, достраивая, реконструируя и латая этот мир. И даже без волевого броска в сторону Абсолюта усталые люди в обессмысленном мире всё равно как-то стоят на последнем фронтире защиты духа против тьмы снизу, небесного света против бессмыслия и материальности. Носители эсхатологического оптимизма всё равно являются чем-то вроде последних защитников этого мира, на его последних рубежах, наподобие воинов заброшенной заставы в бесконечной пустыне некоей неизвестной страны, что прекрасно показано в фильме «Пустыня Тартари» Валерио Дзурлини.

— Наталия Мелентьева
— Александр Дугин

Дашина Библиотека. К 31 Дню Рожденья Дарьи Дугиной

https://katehon.com/ru/article/dashina-b…

Героизм, «эсхатологический оптимизм» и «философское несчастье»

По сути, героизм — это и есть «эсхатологический оптимизм», которым была глубоко вдохновлена и одновременно уязвлена Даша. … «Уязвлена» — тем, что современный мир сделал ставку на «бездну земли», «бездну снизу», на свалку ничтожных целей, циничное пиршество материального: плоти, пользы, выгоды, бесстыдства, низменных наслаждений… «Вдохновлена» же Даша была тем, что одновременно с этим в мир вброшены одинокие избранные души, которые неизменно, вопреки всему, возлагают надежду на «бездну небес» и заключают с Небом отчаянный пакт, отправляясь сражаться на поля войны или в дальние гарнизоны и крепости, на границы со зловещими территориями, откуда вот-вот должны нахлынуть орды Гогов и Магогов последних времён. Эти избранные стражи призваны защитить Человека, встать преградой на пути сокрушения духовных конструкций, световых эйдосов, небесных парадигм и лестниц восхождения, всё ещё рассыпанных в миру, хотя и ставших почти невидимыми и нечитаемыми.

Придумала ли Даша сама этот двуликий разноголосый концепт — «эсхатологический оптимизм» — или уловила его из потока печальных и жизнеутверждающих одновременно озарений своих любимых мыслителей конца ХIХ — начала ХХ века: Ф. Ницше, Эмиля Чорана, Раймонда Абелио, Юлиуса Эволы…

Даша следовала за Платоном, который с грустью заявлял о том, что философ обречён на мучительную попытку соединить трудносоединимое — высшие созерцания божественных идей и мир земной, обыкновенный, где всё наперекосяк, где умные образцы истины основательно стёрты и как бы припорошены пылью мертвящей обыденности. В мифе Платона парадоксально описан весьма обнадёживающий и одновременно трагичный сюжет, в рамках которого пробуждённый философ выбирается из тёмной пещеры, где прозябает большая часть человечество, созерцая театр теней. В в этой темнице люди по собственной воле отвернулись от света и вглядываются в экран на тёмной стене пещеры. Там проецируется череда всевозможных подделок и трюков как отражения и итоги жалкой деятельностью клоунских процессий, античных пропагандистов и популяризаторов доксы, сиюмнутного мнения на верхних границах пещеры.. Люди в этом каземате прикованы цепями и не могут повернуть голову к свету, довольствуясь фальшивыми картинками на стене. Тот, кто сопротивляется, нарушает порядок, прилагает усилие и поворачивает голову к свету, а затем выходит в истинный мир интеллектуального Солнца, становится философом и одновременно героем. Но философ должен не только подняться в подлинный мир, увидеть истинный мир идей, образцов и духовных иерархий, он призван затем вновь спуститься в пещеру — «вернуться». «Вернуться» — это значит донести истину до остального человечества.

Этот двойной характер философа как посредника между мирами, как гонца, как посланника света, Дарья прекрасно чувствовала и понимала. Она, несомненно, сама испытывала озарения истинной мыслью и была затронута состояниями соприкосновения с тайной стороной вещей. В мифе о пещере, оторвавшись от земли и выскользнув из убогой тюрьмы, философ, согласно Платону, созерцает глыбы смыслов, когда последовательности событий спрессовываются и предстают как мгновенная одновременность, как проекция бусин на вертикально натянутой нити на плоскость. «Игра в бисер», «игра стеклянных бус»… Волшебная идея Германа Гессе. Но философ занимается не только перебиранием жемчужин, а восхождением по цепочке смыслов вверх. Философ — это пилигрим в высшие миры логоса, духа. При этом из известного, поименованного и понятного (катафатического) философ вынужден переходить к неизвестному и неописуемому. У Платона эта грёза называется «эпистрофе» (ἑπιστροφή) — восхождение по лестнице добродетелей, наук, обрядов, молитвенных приношений богам[6]. Но это «сопряжено с выходом из контуров собственной конечности, предполагает опыт разрыв с индивидуальной историей, опыт мистериального разрыва, столкновение самого себя как конечности с чем-то неизвестным, которое является бесконечным»[7].

А там, где герой, там всегда трагедия. Герой всегда несёт в себе страдание и разрыв. Не бывает счастливых героев, все герои обязательно несчастны. Герой и есть несчастье.

Почему? Потому что быть одновременно вечным и временным, бесстрастным и страдающим, небесным и земным — это самое невыносимое из переживаний.

В христианстве на место античных греческих героев пришли подвижники, мученики, святые. Точно так же не бывает счастливых монахов, счастливых святых. Все они по-человечески глубоко несчастны. Но по иному, небесному счёту, блаженны. Как блаженны плачущие, изгнанные, терпящие клевету, алчущие и жаждущие в Нагорной проповеди. Блаженны несчастные.

Героем человека делает мысль, устремлённая в небо, но обрушивающаяся на землю. Героем человека делают страдания, несчастья, которые разрывают его, мучают, пытают и одновременно закаляют — и так всегда. Это может происходить на войне или в мучительной гибели, но может и без войны, и без смерти…

Герой сам себе ищет свою собственную войну, а если не находит, идёт в келью, в отшельники, и борется там с самым настоящим врагом. Потому что истинная брань — это брань духовная. Об этом писал Артюр Рембо в «Озарениях»: «Битва духа так же жестока, как сражение враждующих армий» (Le combat spirituel est aussi brutal que la bataille d'hommes). Поэт знал, о чём говорил.

Если бы не было героя, то не было бы театра, культуры, искусства, не было бы религии. Не было бы нашей цивилизации.

— Наталия Мелентьева
— Александр Дугин

Дашина Библиотека. К 31 Дню Рожденья Дарьи Дугиной
https://katehon.com/ru/article/dashina-b…

Место встречи: сердце героя

Почему мы начинаем серию «Дашина Библиотека» с героической лирики Николая Гумилёва? Конечно, и потому тоже, что это был любимый Дашин поэт. Даша выше всего на свете ставила фигуру героя. Она была бесконечно предана идее преодоления самой себя, жертвенного служения народу, обществу, державе.

В своём дневнике периода научной стажировки во Франции Дарья однажды написала невероятную пророческую фразу: «Однажды я погибну в Великой Священной войне и стану героем». Она тогда жила в благополучном Бордо в маленькой уютной квартирке, которую снимала вместе с одной знакомой француженкой — коллегой по философскому факультету.

Героизм она взращивала в себе по крупице. Ужасным и почти неисполнимым поначалу было для неё — подниматься в 7 часов утра, бегать по многу километров в день, ежедневно прочитывать хотя бы по сто страниц философских книг, писать две-три статьи, участвовать в спонтанных стримах и телепрограммах. Работать по 16 часов в сутки. Это требовало тайминга, хронометража, жёсткого «нет» любым поблажкам себе, волевого рывка, отказа от обыденных стандартов человеческого общежития: «Мама, я набрала лишний килограмм веса, я иду бежать 12 км!», — говорила она своей матери, отправляясь на улицу в специальном тренировочном костюме — в темноту, снег, дождь, холод. Она дрессировала себя в малом, и когда не справлялась и нарушала установленные собой же правила, очень расстраивалась. Она тренировала волю и считала, что так она приближает себя к героическому измерению. Героем для неё был тот, кто обращает внимание на идеальное измерение жизни, кто старается привязать горизонталь к вертикальной шкале измерений, соразмерить обыденность с идеалом, и волевым усилием пытается поставить печать вечности на становление и хаос, знак высшего порядка — на повседневное и житейское. «Прочь, обыденное!» Герой не растекается по горизонтали, он распят на кресте небесного и земного, идеального и плотского, он разрывает сон, пробуждается и отправляется в таинственный полёт. Проснуться — это первый шаг к героизму.

Мир лишь кажется унылой рутиной. Герой открывает в нём волшебные измерения.

Поцелуи звёздныельются бездонноИ превращаются в качестве облакаВ дали печальные, безгоризонтные…В качестве облака без горизонта яОколо таинства, полного таинства…[5]

Герой — это совершенно особая фигура. Надо сказать о ней ещё несколько слов. Ведь эта книга включает в себя именно «Героическую поэзию Николая Гумилёва».

Герой не просто человек. И в то же время он не Бог. В каком-то смысле, он и то и другое. В герое происходит встреча Земли и Неба.

Герой — это путь Бога к человеку, а человека к Богу. В герое Бог может познать то, что ему несвойственно, например, страдание.

Отсюда представление о том, что души героев — это «слёзы богов». Потому что Бог бесстрастен, спокоен, вечен, его ничто не выводит из себя, а человек… — он страстен, болеет, страдает, мучается, испытывает нищету, унижение, слабость, сомнения. Бог никогда не познает страсти, боли, потери, утраты, если не познает суть человека, если у него не будет собственного героического сына или дочери, которые позволят Богу испытать кошмар, ужас и глубины нищеты, лишенности, свойственные человеку. Богу не интересны люди процветающие и успешные: их достижения, по сравнению с Ним, ничтожны. А вот человек, страдающий, мучимый, борющийся с роком, для Бога — загадка.

И Бог может захотеть преодолеть Себя, собственную бесстрастность, собственное блаженство и вкусить от нищеты — от отсутствия блаженства, испытать страдание (πάθος по-гречески), несчастье. Именно герой позволяет Богу почувствовать боль, а человеку, напротив, открывает опыт блаженства, величия, бессмертия и славы.

Поэтому, героизм — это онтологическая и одновременно антропологическая инстанция, это вертикаль, вдоль которой происходит диалог божественного и человеческого (или небесного и земного).

Дашины книги

Даша была не просто человеком, она была миссией, стрелой, брошенной в будущее, полёт, которой жестокий и циничный враг прервал в самом начале пути. Она не успела сделать всего того, что должна была сделать, что хотела, что планировала. Но это значит, что она оставила план действий всем нам и прежде всего — новым поколениям. И так важно, чтобы люди России — юноши и девушки, к которым она преимущественно обращалась — читали те книги, что и она, узнавали те философские и культурные феномены, которые поражали её воображение, слушали музыку и смотрели спектакли, которые она любила. Но не только.

Короткая жизнь Даши Дугиной была первыми страницами ещё ненаписанной книги. Поэтому её библиотека, её личные списки для чтения, её любимые авторы и произведения должны постоянно пополняться. Она хотела жить не только своей жизнью, но духом и душой своего народа. «Дашина Библиотека» не только то, что она прочитала и рекомендовала другим, но и то, что она прочитать не успела. Это ещё и ненаписанные произведения, которые возникают прямо сейчас сейчас или появятся в будущем. Это совершенно открытое направление. Это библиотека, которую новые поколения русского народа, возвращающегося к Традиции, русские юноши и русские девушки прочтут, осмыслят, оценят, полюбят, а то и напишут сами в будущем.

«Книгами Даши» возможно назвать и те, которые сама она не читала, просто не успела. Но тогда вы их прочтите, осознайте, полюбите, продумайте…

— Наталия Мелентьева
— Александр Дугин

Дашина Библиотека. К 31 Дню Рожденья Дарьи Дугиной
https://katehon.com/ru/article/dashina-b…

Русское как загадка.

Русская мысль живет там, где ночь расстается с днем. В холодном сумраке русского леса. Философии как таковой у русских нет. И не может быть. Философия – прикосновение к тайнам, к сокрытому, вертикальное восхождение к горнему, потустороннему.
Куда нам идти, если потустороннее есть в нас? У русских нет границ между «там» и «здесь». Мы живем в «здесь-бытии». Мы переживаем сакральное в каждом моменте нашей жизни – в здесь-бытии. Наша мысль сплетена со сновидением, вплетена в структуру грез.
Русские – это духовидцы. Наша мысль не может схватить то, что постигает. Она и есть то, что постигает. На нашей земле, на пространстве нашей души развертывается слияние того, что постигается с тем, кто постигает. Вот тайный ход вещей, неистовый ход вещей. У нас нет субъекта – он абсолютно беден. У нас нет объекта – он ничтожен, мал. Наверное, русские сегодня в своей мысли, в своем экзистировании наиболее близки к аутентичному. Мы его не постигаем – мы живем в нем. Оно пронзает структуру русской души. Оно взрезает нашу внутреннюю ткань, даже порой болезненно.
Дарья Дугина.
( Страницы книги Эсхатологический оптимизм)

Можно сказать, что с 2014 года я вполне находилась в пространстве Новороссии, мышления Новороссии, фронтирного мышления. Фронтир я здесь подразумеваю как некую живую границу.
И мне кажется, что сейчас происходят исторические события, которые все мы должны подвергнуть осмыслению. Не только политическому, экономическому и, в каком-то смысле, социологическому, но и философскому. Потому что, по сути дела, сбывается судьба нашей страны, сбывается императив Империи.
Это великая Победа, которую мы все ждем, которая перестраивает весь мир.
От однополярного режима, от торжества либеральной гегемонии американского миропорядка мы переходим к совершенно новому миру. В нем уже не один игрок, но множество сильных игроков, со своими традициями, историей, культурой. В нем нет универсального человека, но есть множество людей.
Этот переход очень важен, специальная военная операция – это осязаемая точка исторического процесса, в которой однополярность ушла в прошлое, а многополярность начала приходить на ее место.

Дарья Дугина. Топи и выси моего сердца