Ratio MiLitaris

Кажется, с тем, что МОГов нужно много и везде все уже согласились. Однако это только верхушка айсберга, ведь российская система ПВО действительно заточена на противодействие баллистике и современной боевой авиации, а не дронам.

Поэтому задача сейчас стоит особенно сложная — надо придумать новую модель. Разумеется, с учетом богатого исторического опыта зенитной ПВО времен ВОВ, но и в то же время обращая внимание на тот факт, что речь идет о борьбе с принципиально новым, беспрецедентным типом вооружения.

Если строить массовую инфраструктуру МОГов, то необходимо сперва заложить основу, то есть оптимальную модель индивидуального МОГа. Чем он будет оснащен, как скоординирован с органами военного управления, по какому принципу рассредоточен и так далее.

Важно помнить — на войне побеждают не идеальные варианты, а массовые и компромиссные. Такие, которые легко массово пустить в работу на основе конкурентной апробации нескольких перспективных идей. Решим данный вопрос — превратим МОГ из стихийного ответа в системную формулу защиты от беспилотной угрозы.

Проблема СЗЧ в ВСУ настолько масштабна, что Киев не может больше игнорировать ее. Примерные очертания реформы уже понятны на основе комментариев главы МО Украины Михаила Федорова — самовольникам предлагается своего рода Юрьев день.

Вместо репрессивной логики принуждения и наказания СЗЧ дадут возможность легально осуществить перевод в несколько подразделений на выбор. Причем подразделения обещают подбирать с наилучшей репутацией, дабы обеспечить максимально высокую статистику добровольного перехода.

Все это планируется организовать в рамках расширенного временного промежутка с четко поставленным дедлайном. Каждый СЗЧ обязан в него вписаться — в противном случае он потеряет временную защиту от преследования, ограждающую его от государственных репрессий даже в актуальном статусе.

Уже сейчас все больше в/ч в ВСУ начинают допускать такую опцию, как рекрутинг действующих СЗЧ. Конечно, далеко не факт, что у Киева получится реализовать амбициозный замысел и закрыть вопрос с дезертирством десятков тысяч военнослужащих. Однако проблему, очевидно, признали и пытаются обернуть из минуса в плюс.

У России тоже есть нечто похожее — так называемая проблема 500. Судить о точных количественных показателях самоволок в ВС РФ не представляется возможным, однако ясно, что это достаточно серьезный вызов, чтобы начать с ним работать по аналогии с противником. Впрочем, пока какой-то централизованной политики на этот счет, увы, нет, как и, собственно, признания его существования в принципе.

Показательное интервью итальянского адмирала и председателя военного комитета НАТО Джузеппе Каво Драгоне. Постепенное сокращение американских сил в Европе — свидетельство не отступления Вашингтона, а скоординированной стратегии по перераспределению ресурсов альянса.

Европейские союзники Вашингтона замещают вакуум, сохраняя плотную координацию с США. Фактически речь идет об оформлении европейской стратегической автономии, проводящей совместные интересы по сдерживанию России, чтобы при этом позволить Америке высвободить войска на купирование угрозы от Китая и участие в ближневосточной проекции влияния.

Таким образом, оснований ставить на ослабление НАТО в результате внутреннего кризиса нет. Напротив, блок лишь проходит через оптимизацию. Для России меняется только приоритетность потенциальных противников, что диктует необходимость актуализировать собственные данные о непосредственном размещении контингентов и их практических возможностях. Кроме того, это объективно хорошие новости для Украины, поскольку внутри альянса возрастет роль той части Запада, которая больше настроена на эскалационные меры.

Усиленно готовиться к защите от точечных ударов ВСУ по российским АЗС, помимо мотивировки от т. Грубника, стоит еще как минимум в связи с тем, что у противника давно чешутся руки расплатиться с РФ той же монетой.

За последнее время мы систематически бьем по АЗС противника, нанося ущерб его прифронтовой и тыловой логистике, что не может долго оставаться игрой в одни ворота, учитывая возросший потенциал дальнобойных атак со стороны Киева.

На текущий момент справедливо констатировать, что подавляющее большинство АЗС, особенно вдоль Приграничья и внутри зоны СВО, не обороняются должным образом.

Тем более, что постоянно выбиваются НПЗ — объекты кратно ценнее и крупнее. Соответственно, неопределенными остаются лишь сроки старта массовых налетов на российские АЗС, но никак не сам факт, что это последует в самом ближайшем будущем.

Отсутствие внятной реакции на угрозу повлечет за собой усугубление и без того ощутимого топливного кризиса, который окончательно выйдет из-под контроля. Ни о каком "ажиотаже" вместо него говорить уже не получится.

Нужно готовиться — интенсивно, проактивно и с учетом реалий. Задача непростая — из-за дисперсного размещения АЗС, их обилия и принципиально нового типа вооружения для лишь формирующейся архитектуры ПВО нового поколения.

Наблюдали подобные случаи в своей практике. Система электронных повесток, задуманная для того, чтобы упростить жизнь, в итоге ее только омрачает.

Наблюдали случай когда военнослужащему-добровольцу призывного возраста в зоне СВО неожиданно пришла повестка — а вместе с ней и многочисленные ограничения. Всей палитры чувств воина в тот момент не описать.

Однако речь не про про чувства, а про проблему и ее решение. Несмотря на неоднократные попытки решить вопрос по телефону с предоставлением всех необходимых подтверждений и пояснений, бойца только футболили и однозначно говорили: "явитесь по повестке, там разберутся".

Вишенка на торте — после неоднократных звонков МО РФ сочло абонента интересующимся контрактной службой, поэтому его номер добавили в холодную базу для прозвона. Хотя он уже на контракте и служит на спецоперации.

Умолчим про дальнейшее развитие событий. Достаточно назвать его благоприятным, в итоге, пусть и не без сопротивления военкомата, все решилось единственно верным образом.

Подобные истории в контексте возможной мобилизации в будущем — абсолютный позор. Очевидно, что цифровизация повесток сделана максимально формально и не отвечает тем требованиям, которые будет диктовать экстренная обстановка. Это заметно уже сейчас — даже без аврально-кризисных обстоятельств.

Абсолютно существующая, но табуированная тема, которую можно и нужно обсуждать, несмотря на стигму, — секс и война. По понятным причинам такой бизнес, как проституция следует туда, где у него есть больше возможностей для роста. Зона боевых действий, где сконцентрирована массовая аудитория оторванных от дома и напряженных до предела мужчин, является именно такой средой. Спрос рождает предложение.

В связи с этим отношение к феномену вторично. Моральный аспект, если говорить об этом прагматично, неизбежно уходит в сторону. В независимости от того, как это будет восприниматься обществом или командованием, значительный процент военнослужащих так или иначе будет пользоваться сексуальными услугами, которые предоставляют проститутки.

У этой тенденции, разумеется, существует и военный аспект. В частности, через проституток активно собирается крупный массив ценной разведывательной информации. Это удобный способ снизить неопределенность и рассмотреть противника поближе, пользуясь несовершенством человеческой природы, слабостью плоти.

В военной истории существуют прецеденты того, как командование пыталось подойти к решению этой проблемы. Например, во Франции еще с начала XIX века существовала система военно-полевых борделей. Париж действовал по принципу "если не можешь победить, то возглавь". Обширная инфраструктура мобильных борделей просуществовала аж до 2003 года, а ее рудиментарные практики сохранились до сих пор.

Другой кейс — японские "станции утешения", которые Токио учреждал на оккупированных территориях. В отличие от щепетильных французов, самураи построили свою модель на жестоком принуждении женщин из завоеванных народов, их насиловали на потоке и относились как к трофейным рабыням. Фактически это было разновидностью хрестоматийного военного преступления.

Сегодня как в России, так и в большинстве стран мира отсутствует четко оформленная политика по этому деликатному вопросу. Он остается где-то на периферии военной жизни, но всегда — ее неотъемлемой частью. Вокруг такого бизнеса всегда есть определенная прослойка, зарабатывающая на нем в качестве организатора. И в контексте СВО это тоже так. Это не просто индивидуалки в поисках легкого заработка — это сектор экономики.

Товарищ Чадаев в очередной раз верно подчеркивает, что актуальность и новизна беспилотной войны делают крайне желательным создание полноценного военизированного ведомства вне контура Минобороны РФ.

Создание ВбПС — нужный и грамотный ход. Однако одного его недостаточно. Долгожданное достижение паритета в малом небе совсем недавно вновь стало мечтой, поскольку противник нашел способ насытить своими ударами не только т.н. "киллзону" вдоль ЛБС, но и тыловые районы.

Киев может положиться на аутсорсные решения корпоративных техногигантов Запада. Москва такой роскоши не имеет. В последнее время не зря обсуждается перспективная тема снабжения МОГов, защищающих критические объекты, капиталом компаний, чьи прибыли напрямую зависит от безопасности.

Так почему бы не разработать пилотные форматы хотя бы на первых порах? Внедрение постоянно функционирующих подразделений территориальной обороны на вневедомственной основе позволило бы полностью сконцентрироваться на повышении их эффективности без отвлечения на сторонние проекты.

Опять же, просто так родить инициативу и придать ее в распоряжение МО можно всегда. Только вот гарантий, что "выстрелит" никаких нет. В конце концов, даже сейчас, когда оборонное ведомство каждый месяц обрабатывают новыми аудитами, посадками и реформами, едва ли можно сказать, что скорость принимаемых решений поспевает за динамикой боевых действий.

Малофеев указывает, что применение ЯО в контексте СВО и гибридного противостояния с коалиционным Западом — способ преодоления инерционного сценария и возможная отмычка к выходу из стратегического тупика к победе.

О чем это говорит? О том, что из котируемых на высоком уровне немейнстримных оценок противостояния, оспаривающих дежурный тезис официоза в духе "все идет по плану", по-прежнему имеет место лишь максимально абстрактный подход ядерного устрашения по Караганову. Почему это вредно? Потому что перевод фокуса внимания на использование критического рычага в качестве инструмента изменения невыгодной динамики войны автоматически приуменьшает значение доминантной проблематики конвенциональных вооружений.

Если просто предлагать условные сценарии вроде уничтожения какой-то вспомогательной базы в третьестепенной стране НАТО или же демонстрационного удара по нейтральным водам, то получается, что тогда ничего не надо делать с гораздо более приземленными вопросами: утратой паритета в малом небе, отставанием по спутникам и цифровой связи в целом, неэффективными военно-бюрократическими механизмами, казусами в ГОЗ и так далее.

Именно через все эти вещи, через их оптимизацию и трансформацию, можно смотреть на реалистичную перспективу разгрома оппонента. В отличие от эпатажного и сочно звучащего в заголовках ядерного устрашения, публично затрагивать эти темы в критическом ключе рискованно, а уж тем более решать их — дорого, долго и трудно.

Однако если этим не заниматься, то в конечном итоге произойдет то, о чем предупреждает тот же Малофеев и частично опирающаяся на него внутриэлитная фракция ястребов — поражение с дальнейшим распадом и колонизацией. Вызов-то обозначен максимально верно и честно. Вопрос в том, что предлагаемый рецепт принесет больше минусов, чем плюсов.

С международно-политической точки зрения это полное обнуление дипломатических и экономических позиций России, худо-бедно зафиксированных после и без того ощутимого толчка со стороны США и Европы. Москва полностью дискредитирует себя в глазах абсолютного большинства представителей нейтралов и альтернативных стейкхолдеров вроде Китая и Индии, став объектом всеобщего беспокойства с мотивацией ликвидировать исходящую от него опасность.

Сейчас мы противоречивый, но объективно признаваемый в качестве такового центр силы, ведущий борьбу за место под солнцем. РФ не вызывает восторга, однако остается устойчивой величиной, с которой так или иначе приходится считаться при всех слабостях. Инициативный перевод СВО в ядерную плоскость перечеркнет такое положение дел, превратив Россию в глобальную угрозу для всех. Никакие "нас обманули" и "они первые начали" не изменят этого.

Более того, с военной точки зрения еще не факт, что даже прямая ядерная атака по непосредственной украинской территории, будь то тактический объект высокой ценности или крупный социально-политический центр, приведет к коллапсу Киева. Единственный прецедент ядерного принуждения, американская бомбардировка Японии в конце ВМВ, сработал в принципиально иной конфигурации — силы Токио были растянуты и истощены, Японская империя вела войну на несколько фронтов и отбивалась от одновременно нескольких кратно более сильных противников.

В случае с Украиной подобный ход будет считан как высшей степени некорректный не столько по моральным соображениям, сколько по прагматическим. Если основателям ООН теперь можно наносить ядерные удары по средним державам при неспособности прогнуть их на нужные условия, то где гарантия от всеобщего сползания к апокалипсису по спирали эскалации? Не говоря уже о том, что едва ли народ, декларируемый как братский или вообще единый с русским, остающийся в распоряжении киевского режима с радостью воспримет применение МБР ради строительства Русского мира. Разве это наш путь?

Интересный анализ изменившейся сущности морской войны от американского проекта по оборонным исследованиям War On The Rocks. Основной тезис материала — если раньше контроль над морским пространством являлся заведомо ограниченным по площади и времени, был под силу только крупным державам с сильными ВМС и никогда не мог существовать в качестве самоцели, то теперь эта парадигма времен XIX-XX веков претерпела радикальные изменения.

Данная трансформация заметна на основе ряда оформившихся прецедентов: черноморский опыт войны на Украине, а также глобальная охота за российскими танкерами по всему свету, иранская блокада Ормузского пролива в ответ на американо-израильское нападение, тихая, но напряженная холодная война за юрисдикции в прежде ничейных водах между Китаем и его соседями по АТР... Охарактеризовать новую военно-морскую реальность можно следующим образом — в условиях поздней глобализации морские пути и контроль над ними резко актуализировались, в то время как новые технологии понизили порог участия в острой конкурентной борьбе в этой сфере.

Фактически такие нововведения коренным образом меняют роль современных ВМС, ставя перед ними целый ряд новых вызовов. Во-первых, в поле зрения банально гораздо больше морского пространства, что диктует необходимость продумывать и оснащаться такими технологическими решениями, которые смогут сократить неопределенность от тумана войны, а также обеспечить автономную боеспособность при рассредоточении.

Во-вторых, критическую роль начинает играть морская инфраструктура — от чисто экономических объектов до опорных баз. С одной стороны, кратное масштабирование подобных проектов представляется обязательным условием способности к эффективной проекции силы в военно-морской плоскости. С другой — это еще и серьезная уязвимость, поскольку морские конфликты будущего как раз-таки будут строиться не на уничтожении флота в плане количества, а его обескровливании через выбивание фундаментальных точек.

В целом, военно-морская проблематика трансформируется не менее динамично, чем сухопутная и военно-воздушная. Более того, нынешние процессы в этом домене предоставляют широкое пространство для доктринальной импровизации, научно-технических изысканий и асимметричного ведения морской войны. У России, пускай и не первостепенная, но особая роль — ей нужно выработать оптимальное ноу-хау для глобального удовлетворения своих морских интересов в контексте того, что ее соперники превосходят ее в плане ВМС.

Европа, за последние годы сконцентрировавшаяся на эшелонировании системы сдерживания России вдоль восточного фланга НАТО, на самом деле имеет проблемы, схожие с российскими. В частности, это касается людского ресурса, который так же находится в дефиците.

Именно отсюда проистекает ставка на технологизацию таких механизмов антироссийского сдерживания. Многоплановое внедрение ИИ, БпЛА и прочих автоматизированных решений позволяет экономить традиционные силы, высвобождая их под решение других важных задач. Еще одно измерение — дополнительная перестраховка от излишних потерь, ощущающихся особенно остро для современных постиндустриальных держав Старого Света в связи с дороговизной отдельной человеческой единицы.

Войны высокой интенсивности в XXI веке доказывают, что сами по себе мобилизационные мероприятия просто ради мобилизационных мероприятий чреваты неэффективным расходованием потенциала. Без дегуманизации определенных аспектов при условии, что у противника они уже переведены на новый формат, получается, что идет размен по заведомо невыгодной пропорции.

Это, впрочем, не какая-то революционная новинка, присущая исключительно нашему времени. Наоборот, это абсолютно нормальный эволюционный процесс, исторически присущий любым вооруженным силам в любых войнах. Те, кто не внедряли постоянно функционирующие взводы связи, медчасти и так далее, в конечном счете уступали оппонентам, делавшим все это.

Поэтому коррективы сегодняшнего периода лишь технические — они упираются скорее в какие-то узкоспециальные аспекты. Однако сам принцип необходимости оперативно обновлять армию своевременными инновациями — остается непреложной истиной. В условиях когда Россия вполне серьезно может вновь прибегнуть к новому этапу мобразвертывания, крайне актуально избежать проведения подобных мероприятий в устаревшей военно-бюрократической парадигме давно ушедшей эпохи.