*
Столько лет – и ни одного вечернего бала. Я кутаю в руки замёрзшие волосы и предотвращаю насильственное
деление неразделимого целого. Руки с тряпьём ходуном и кислющая слякоть. Мне двадцать.
И всё-таки столько лет – ни блёсток с короной, ни бронзовых туфель. Памяти два гигабайта пятнадцать. Я не видела тебя два года – местами удачно, но чаще промозгло. И Бог знает, сколько там лет.
Deux mille vingt cinq. Pout-être plus. Je connais beaucoup de langues que tu ne comprends pas. Vraiment. Vraiment. Intraduisible.
И ни одного перелета над солнцем, бегущей строки с нашими именами. Я с каждым годом непе́ре води́мей, не предотвращаю, ne veux pas comprendre. Зачем двадцать лет нет вечернего бала?
Два года делиться на "нет" и "не знаю", шататься над словом французским аксаном.
С земли небеса объяснять.
Столько лет – и ни одного вечернего бала. Я кутаю в руки замёрзшие волосы и предотвращаю насильственное
деление неразделимого целого. Руки с тряпьём ходуном и кислющая слякоть. Мне двадцать.
И всё-таки столько лет – ни блёсток с короной, ни бронзовых туфель. Памяти два гигабайта пятнадцать. Я не видела тебя два года – местами удачно, но чаще промозгло. И Бог знает, сколько там лет.
Deux mille vingt cinq. Pout-être plus. Je connais beaucoup de langues que tu ne comprends pas. Vraiment. Vraiment. Intraduisible.
И ни одного перелета над солнцем, бегущей строки с нашими именами. Я с каждым годом непе́ре води́мей, не предотвращаю, ne veux pas comprendre. Зачем двадцать лет нет вечернего бала?
Два года делиться на "нет" и "не знаю", шататься над словом французским аксаном.
С земли небеса объяснять.