Накатала однострочник по следам обновы 💔
Эва думала, что прощать такое нельзя. Эве казалось, что она никогда не забудет сомкнутых пальцев на шее — и не самого ощущения, как такового, а своего испуга. Тех самых пальцев, что всегда дотрагивались до нее осторожно, говорили одними касаниями, что берегли, приносили удовольствие и распрямляли плечи.
Эва вспоминала, как большая ладонь сдавила ее щеки, и внезапно забрела мыслями совсем не в ту сторону. Его ладонь, привыкшая к тяжести оружия, натренированная для того, чтобы наносить увечья, убивать, в конце концов — совсем ведь не удивила ее грубостью и шероховатостью кожи. Сейчас Эва изумлялась тому, какими аккуратными казались ей эти руки, какими нежными могли быть их прикосновения, точно знающими, как нужно обращаться с женщиной.
Она криво усмехнулась, откинувшись на постель в отведенной для нее комнате. Закрыла глаза — синева спален обители начинала раздражать. Хотела отбросить мысли, хотела отдохнуть, прийти в себя после потрясения. Но не могла перестать о нем думать.
Его руки прекрасно знали, что такое женское тело, как его следует касаться и как обращаться просто неприемлемо. Он умудрился даже не сделать ей больно — хотя, казалось бы, сожми он пальцы чуть сильнее, от нее бы ничего не осталось. И он дал ей это понять, выказав лишь крупицу своей разрушительной сути. Он ей словно говорил, дальше — хуже. Он ее предупреждал, он ее отталкивал в который раз, он велел ей одуматься.
И Эва ведь одумалась. Одной мысли, что ей такая жизнь не нужна, хватило, чтобы чувства швырнули ее об землю и протащили к краю обрыва. Встанешь на ноги — упадешь и сгоришь в лаве.
Эва не была готова сделать шаг ради того, кого совсем, оказывается, не знала. Но разве могла она это утверждать, когда и не предпринимала попыток узнавать?
Сердце потяжелело от этого осознания. Эва нахмурилась, силясь вспомнить, спрашивала ли его о чем-то, что не имело прямого отношения к ней, но тщетно. Ей не было страшно узнавать о нем что-то, она не боялась его насмешек или вспышек ярости — она об этом просто не думала.
Сейчас она была уверена: если бы она спросила, он бы рассказал.
Поведал бы ей о своем прошлом — не всем, конечно, но даже капли информации ей было бы достаточно, чтобы выцепить необходимое. Чтобы узнать чуточку лучше. Чтобы стать немножко ближе. И голову включить, прежде чем заявлять, что он ничего не знает о любви. Откуда ему знать, если он никого, если его никто никогда не любил?
Он даже не знал, как реагировать на ласку — как ошалел тогда, отсадил от себя подальше. Дикий совершенно, приласкать его — все равно что зайти в клетку к зверю. Непредсказуемый, обезумевший от злых испуганных взглядов и ненависти, он непременно набросится, чтобы сожрать или заставить жертву убежать и больше никогда не приближаться к нему.
Я не убегу, зажмурилась Эва. Буду рядом, продолжать одаривать нежностью и приглаживать вставшую на дыбы шерсть, пока не прекратишь рычать. Или пока не сожрешь.
Не сожрет, улыбнулась Эва, не дамся ему и спуску ему не дам. Израненный мой, что бы ни случилось с тобой в прошлом — а я об этом узнаю, — ты поймешь, что со мной так нельзя. С нами так нельзя.
Она не сомневалась, что он уже понял.
Эва думала, что прощать такое нельзя. Эва никогда в жизни еще не прощала так быстро.
