Видео недоступно для предпросмотра
Смотреть в Telegram
«Похороны». Отрывок из автобиографической книги Абеля Феррары «Scene». Как ограниченный бюджет привел к магии.
Я написал песню под названием «Tonight Will Be the Night» для саундтрека «Похорон». Вообще это был плагиат с дилановской «Blind Willie McTell». Мы не могли позволить себе приобрести права на Дилана, потому что потратили весь музыкальный бюджет на «Gloomy Sunday» Билли Холлидей. Остальные песни для фильма пришлось сочинять композитору Джо Делии, сценаристу Ники Сент-Джону и мне.
Эту песню написал, думая прежде всего о своей четырехлетней дочери. Тогда я уже не жил с семьей. Крис Пенн был от песни в восторге. Когда мы вдвоем репетировали у меня дома, он распевал ее во все горло, а я подыгрывал ему, бренча на гитаре.
Сцену снимали в гарлемском баре, внутри которого можно было поверить, что на дворе 1934 год. Сидя за столиком, я наблюдал за красотой всего процесса: это была магия. Свет был выставлен, и все разошлись переодеваться. Осознание того, что ты запечатлеешь все это на плёнке в первый и последний раз, создает особое чувство неотложности и проясняет мысли. Мне пришли в голову реплики, которые я искал, и, когда я начал зачеркивать одни слова, заменяя их более точными, на мою руку обрушилась огромная ладонь.
Это был Крис — его лицо находилось сантиметрах в десяти от моего. Он сказал, что я напоминаю ему мать: она рисовала прекрасные вещи, но портила их своим стремлением к совершенству. В детстве это сводило его с ума — было невыносимо наблюдать, как она бесконечно переделывает то, что ему уже казалось идеальным.
Я написал песню под названием «Tonight Will Be the Night» для саундтрека «Похорон». Вообще это был плагиат с дилановской «Blind Willie McTell». Мы не могли позволить себе приобрести права на Дилана, потому что потратили весь музыкальный бюджет на «Gloomy Sunday» Билли Холлидей. Остальные песни для фильма пришлось сочинять композитору Джо Делии, сценаристу Ники Сент-Джону и мне.
Эту песню написал, думая прежде всего о своей четырехлетней дочери. Тогда я уже не жил с семьей. Крис Пенн был от песни в восторге. Когда мы вдвоем репетировали у меня дома, он распевал ее во все горло, а я подыгрывал ему, бренча на гитаре.
Сцену снимали в гарлемском баре, внутри которого можно было поверить, что на дворе 1934 год. Сидя за столиком, я наблюдал за красотой всего процесса: это была магия. Свет был выставлен, и все разошлись переодеваться. Осознание того, что ты запечатлеешь все это на плёнке в первый и последний раз, создает особое чувство неотложности и проясняет мысли. Мне пришли в голову реплики, которые я искал, и, когда я начал зачеркивать одни слова, заменяя их более точными, на мою руку обрушилась огромная ладонь.
Это был Крис — его лицо находилось сантиметрах в десяти от моего. Он сказал, что я напоминаю ему мать: она рисовала прекрасные вещи, но портила их своим стремлением к совершенству. В детстве это сводило его с ума — было невыносимо наблюдать, как она бесконечно переделывает то, что ему уже казалось идеальным.