Родом из детства
По-домашнему уютно тикают старенькие «ходики». В деревенском доме тихо. Лето. Это к вечеру «пятистенок» оживет, радостно встречая собирающихся под его кров домочадцев, а пока полуденный покой нарушает лишь лениво пролетевшая муха. Ее жужжание возникает вдруг и так же неожиданно смолкает. Тихо. Солнечный квадрат, разделенный на несколько частей отражением оконных переплетов, согревает деревянные доски полов. В верхнем углу, справа от окна, – икона. Она находится высоко, на небольшой полочке, в обрамлении домотканых хрустяще-крахмальных вышитых «ришелье» занавесок-салфеток.
И хотя времена тогда были еще уверенно советские, сколько себя помню, образ всегда хранился на виду. Маленькая я забиралась на кухонный стол, чтобы поближе рассмотреть его. Два человека во весь рост стоят рядом: в руках открытые книги, один держит ключи, другой опирается на рукоять меча.
По-домашнему уютно тикают старенькие «ходики». В деревенском доме тихо. Лето. Это к вечеру «пятистенок» оживет, радостно встречая собирающихся под его кров домочадцев, а пока полуденный покой нарушает лишь лениво пролетевшая муха. Ее жужжание возникает вдруг и так же неожиданно смолкает. Тихо. Солнечный квадрат, разделенный на несколько частей отражением оконных переплетов, согревает деревянные доски полов. В верхнем углу, справа от окна, – икона. Она находится высоко, на небольшой полочке, в обрамлении домотканых хрустяще-крахмальных вышитых «ришелье» занавесок-салфеток.
И хотя времена тогда были еще уверенно советские, сколько себя помню, образ всегда хранился на виду. Маленькая я забиралась на кухонный стол, чтобы поближе рассмотреть его. Два человека во весь рост стоят рядом: в руках открытые книги, один держит ключи, другой опирается на рукоять меча.