vadim.chaly

Лейбниц и “табула Раша” не отпускает. Понятно, что круги по воде пошли во все стороны, и было бы отличной задачей для какого-нибудь историка идей и метафор проследить их распространение. Вот, например, Чаадаев в первом “Философическом письме” пишет, что русские не имеют истории, и выражает надежду, что это позволит нам “срезать путь” – надежда, свойственная с тех пор множеству прогрессистов-инноваторов разной степени радикальности. Но мне больше всего нравится, как эта метафора преломилась в известной сентенции Победоносцева: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек». Бродит со своими врождёнными, можно добавить, идеями. И ведь что интересно, мы все знаем сегодняшнюю инкарнацию этого человека.
Если прикинуть по STS (науки-технологии-общество), то “чистый лист” и “непаханая целина” – это “социотехнологические воображаемые” (Jasanoff and Kim, 2015), определяющие характер и направление “сопроизводства” (их же термин; можно использовать органицистский вариант, с которого, похоже, “производственный” скопирован – аутопоэзиса). Сопроизводства, в нашем случае, “логического эгоиста” (по-кантовски – с поправкой, что он не только и не столько “логический”, сколько “образно-метафорический”), формопроизводящего субъекта – и всего остального в статусе голой материи (или, если угодно, голой жизни). Если добавить теоретико-познавательные идеи Шейпина-Шаффера (“Левиафан и воздушный насос”) и Эзрахи (“Нисхождение Икара” и др.), то мы пожинаем плоды радикального рационализма: один субъект с его идеями и образами, страхами и надеждами – один производный от них путь. Свидетельства опыта и альтернативные способы их оъяснения, множественность сторон, их дискуссии и поиски консенсуса-компромисса не релевантны, эти стандарты мышления принадлежат эмпиристским культурам. Так “столкновение цивилизаций” оказывается “столкновением эпистемологий”. В первом грубом и запутанном приближении. Извините за.

Пример царственного “демиургического” подхода из истории русского политического языка. Павел I в 1796 году провёл своими указами ряд замен: “Общество — собрание; Пособие — помощь или вспоможение; Граждане — жители или обыватели; Гражданин — купец или мещанин; Именитый гражданин — именитый купец; Отечество — государство; Народное училище — школа ; Клуб — Ø (запрещено к употреблению, замена не зафиксирована); Совет — Ø (запрещено к употреблению, замена не зафиксирована); Представители — Ø (запрещено к употреблению, замена не зафиксирована)” (Базылев 2017)
И вишенка на этом социально-лингвистическом торте: «Усердная не по разуму полиция, под видом желания угодить новому императору, делала и от себя странные распоряжения; так, напр., запрещено было употребление слов „курносый“ и „Машка“» (Шумигорский 1907, 93). Дело в том, что император был курнос, а жену его звали Мария Фёдоровна.
Ничего нового на Руси.

Утраченное искусство общения в соцсетях. Петрарка даёт мастер-класс уничтожения анонимного комментатора:
“Кто бы ни был ты, разбудивший назойливым лаем недвижное перо и как бы спящего льва, ты узнаешь, что одно дело зудливым языком порочить чужое имя и совсем другое — иметь разум для защиты собственного. Между нами начался, признаюсь, неравный поединок: тебе есть куда меня поразить, мне нанести ответный удар не во что. Какое имя у наемника, у бесславного ремесленника? Меж тем не за богатство или власть сражение, а только за имя, которым ты и нищ и обделен, как сам без напоминаний знаешь. Но раз ты заставляешь меня делать то, до чего я сам никогда бы не опустился, и приходится говорить, потому что смолчи я из презрения, как искренно хочется, тебе может понравиться мое молчание, — то, испросив не у тебя, а у читателя прощения на случай, если он увидит здесь что-то против моего обычая, отвечу тебе, хоть и не на всё: многое в твоем письме так беспомощно, что всякий, удостоивший такое ответом, по справедливости покажется жалок.”

Есть подозрение, что отсутствие отрицательной коннотации у выражений типа “мастер на все руки” раскрывает что-то очень важное о русской трудовой этике ) Разделение труда, возможное благодаря профессиональной приверженности своему делу и нужным для его исполнения “компетенциям”, необходимо для усложнения и развития экономики. Но настоящая привеженность нуждается в религиозном обосновании через профессию как призвание – и т.д.

Плюс к этому дефицит институциональной упорядоченности и возможности долгосрочного планирования не даёт возможности сосредоточиться и сфокусироваться. Постоянное “перепахивание” (опять Лейбниц и петровщина), хаотичная смена векторов и политик на всех уровнях, требование результата в невозможно краткие сроки – всё это убивает профессионализм. В устоявшемся смысле – в “нашем” же смысле профессионализм, возможно, как раз требует пластичности. Кстати, на западе что-то стали подозревать и придумали … этот, как его … аджайл )

Оппортунизм – один из моих главных профессиональных пороков. Мир полон а) интересного и б) нужного (и пересекаются они не всегда), и поэтому моя профессиональная идентичность представляет собой рваный пучок перцепций, а не продуманную и последовательную стратегию, в которой каждая прочитанная книга проходит придирчивый тест: могу ли я хотеть, чтобы на неё было потрачено время? Мозг поделен на сектора, как институт: практическая философия Канта в контексте XVIII века; метафорология Блюменберга в контексте исторической семантики; редукционистские и антиредукционистские программы в философии нейронаук; перспективизм как эпистемологическая программа... Это какое-то непрекращающееся обжорство вместо сбалансированной диеты и последовательной тренировки, нацеленной на осуществимый спортивный результат. Как говорят англичане, jack of all trades, master of none. Придётся с этим что-то делать.

(Кстати, говорят, выражение прижилось как перевод высказывания какого-то критика в адрес начинающего Шекспира – “absolute Johannes Factotum”. А потом появились персонажи типа Балды, работника-столяра-и-плотника не слишком дорогого, или Генри Чинаски у Буковского. Кто-то вообще видит архетип балды в Одиссее. Это всё, конечно, превосходная компания, но …)

Сижу в РГБ, листаю литературу по теории изменённых состояний сознания. По делу надо. Живут же люди, диссертации пишут! И даже статьи в энциклопедии: “Но­во­ев­ро­пей­ская куль­ту­ра стре­ми­лась от­тес­нить И. с. с. на пе­ри­фе­рию че­ло­ве­че­ско­го опы­та пу­тём их са­кра­ли­за­ции или мар­ги­на­ли­за­ции, од­на­ко и в совр. об­ще­ст­ве по-преж­не­му рас­про­стра­не­ны та­кие, напр., прак­ти­ки вхо­ж­де­ния в И. с. с., как ме­ди­та­ция или празд­нич­ное за­сто­лье”. Культура, значит, новоевропейская теснит, а мы такие: врёшь, руки прочь!

Кузьма Вадимович (5 лет), когда выступает с каким-то предложением, обычно начинает его словами “вот что” (“Вот что, папа. Мы должны сходить в минералогический музей”). Мы с Юлой давно думаем, откуда взялся такой заход на мысль, в семье не практикуемый. А теперь я тут начал включать на кухне фон из “Семнадцати мгновений весны” (понятно, почему, но сейчас не об этом). И вот что обнаружилось: так разговаривают киношные аппаратчики из РСХА. Что ж, видимо, мы под колпаком.

Кстати, это выход: переименовать Калининград в Сион. Какой там Оттокар – берите выше.

“… Николаи и Мендельсон впоследствии пытались привлечь Гамана в качестве редактора своего журнала [Briefe, die neueste Literatur betreffend]. Предложение, должно быть, было заманчивым, поскольку Гаман отчаянно нуждался в работе и был бы рад стимулирующему интеллектуальному общению. С другой стороны, это означало бы переезд в Берлин, ненавистный центр немецкого Просвещения и резиденцию Фридриха Великого, короля-философа Сан-Суси, который он символически отождествлял с Вавилоном и против которого было направлено его начинающееся авторство. Как он сказал Якоби много лет спустя: "Моя ненависть к Вавилону - вот истинный ключ к моему авторству... " Поэтому он принципиально отказался от предложения и остался в Кёнигсберге, издательские возможности которого пока ограничивались скромным еженедельником "Вохентлише Кенигсбергише Фраг- и Анзейгунгс-Нахрихтен".

“Если Кёнигсберг был относительно скромным восточно-прусским портовым городом, хотя и мог похвастаться университетом Альбертина и Кантом, то для такого активного религиозного воображения, как у Гамана, его название, несомненно, отсылало к Сиону. Именно отсюда, вооружившись чувством провиденциального поручения, он вел свой литературный поход против Просвещения, воплощенного в "просвещенном" деспоте из Сан-Суси, Фридрихе Великом, и его дворе "просвещенных" архитекторов и мастеров-строителей, "пирготеков" [pyrgotects – видимо, “башнестроители”, Иез. 27, 11. и др.] Берлина-Вавилона.” (Джон Бетц, “После просвещения”, 2012)

А, каков Гаман? Можно представить, что бы он сказал про Дом Советов над “Сионом”. Слушая “Комитет охраны тепла” )

У гавайских сёрферов есть выражение “Eddie would go”. Смысл в том, что у них там был легендарный чувак Эдди Айкау, сёрфер и спасатель, выходивший практически в любых условиях. Ну а у нас будет – “Гаман бы не поехал”.

В терминах теории речевых актов жизнь в метафорической tabula Russia предполагает только одно “направление подгонки” (direction of fit): от совы к глобусу. Глобус прогнётся, а наша сова не треснет.
Или, если по Достоевскому, а не по Сёрлу, от чая к свету: “Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить”.
И вопрос поэтому: ты глобус или сова? Дрожащая или право?

Публика обсуждает сегодняшний манифест Суркова про “рождение севера” из духа войны. У него без Фукидида, но с Гомером и евангелистом Марком. А между тем “северянство” вполне себе старый и респектабельный тренд от Державина через Пушкина и князей Вяземских к Пастернаку и далее: Россия это не Запад, не Восток, но Север. Как выросший в Пруси, которую некоторые считают родиной Рюрика, поддерживаю. Прусь – фермент нормальной идентичности будущего для всей страны.

Кто-то представляет происходящее в терминах и образах Ливонской войны, кто-то – Крымской (кто-то, конечно, всё представляет в терминах ВМВ, потому что других не знает – “редукция истории к Гитлеру” повсеместна). Можно размахнуться и представлять сквозь Махабхарату. Мне ближе Фукидид (с великолепными комментариями от Дональда Кагана): после уже давнишней общей победы морские Афины столкнулись с сухопутной Спартой, одну из сторон подогревают персы, чужие для обеих, другая опирается на обширный Делосский союз, которым по сути почти владеет, держа общую казну у себя в Акрополе. Как обычно, исторические аналогии лишь ограниченно годны: непонятно, то ли сейчас уже Сиракузы, то ли ещё только Архидамова война. Но главное в том, что никакого “цивилизационного” разрыва между сторонами нет, он утрирован игроками, толкающими население в жернова истории. Шестов и другие полагали в основу европейской культуры “Афины”-разум и “Иерусалим”-веру – но можно рядом с “Афинами” вспомнить не знавшую силлогизмов “Спарту”, учесть “Рим” и “Константинополь”, добавить общее норманское происхождение “меча” и получить более детальную картину. Опять “лишь” картину, не теорию, но вряд ли у нас есть другие средства для ориентации в больших пространствах и тяжёлых временах.

Сегодня обсуждали "О природе вещей" Лукреция. Точнее, внешне обрамление, упаковку основного содержимого, материалистической философской доктрины. Лицо обложки – прелести любви, оборотная сторона и финал – ужасы чумы. Максимум и минимум того, что обещает атомизм. Войну, в контексте которой эту же чуму в Афинах описывает Фукидид, источник Лукреция, сам Лукреций почему-то решил проигнорировать.
Кстати, в столице ходят люди в масках и слухи о грядущем карантине.

(Конечно, несправедливо всё валить на Лейбница. Как-то раз в 1685 году он предложил принцессе Софии Шарлотте найти в знаменитых ганноверских Садах Херренхаузена, – распланированных по канонам барокко, в которых природе навязывается жёсткий умозрительный порядок, – пару одинаковых листьев. Искал весь двор, но, разумеется, тщетно. Мысль Лейбница была подчеркнуть принцип тождества неразличимых и индивидуальность каждого, даже на первый взгляд ничтожного, участника мироздания – мысль, в общем не очень удобная для абсолютистского государственного “садоводства”, где леса или вишнёвые сады рубят - щепки летят. Эту мысль и не заметили.)

Начало положено: я слегка оскандалился. Произнесённая мной на лекции фраза “русский мир – лучший из возможных миров” вызвала у слушателей бурные и, разумеется, противоположные отклики. Если не учитывать контекст, то со мной и моей партийной принадлежностью всё и всем становится понятно. А если учитывать, то так однозначно далеко, далеко не всё. Контекст же заключался – и заключается – в следующем. Я рассказывал, что Лейбниц, один из надоумивших Петра рубить окно в Европу и ставить страну на европейскую магистраль, активно пользовался в отношении России метафорой “чистого листа”, tabula rasa – можно сказать, tabula Russia. И призывал, буквально, нещадно пахать эту целину – при этом как-то забывал призывать сажать, поливать, ждать всходов, ухаживать за ними, снимать урожай, пить с вареньем чай, в конце концов. Энтузиазм свой Лейбниц объяснял тем, что в России, в отличие от европейских стран, нет “старого”, которое мешало бы “новому”. Поэтому царь, по сути радикальный конструктивист и революционер сверху, заряженный “врождёнными” (разумеется, Лейбницем) идеями, мог творить ex nihilo. И это позволяло ему построить в России мир максимальной логической связности, эпистемической ясности-отчётливости и онтологической полноты – то есть как раз лучший из возможных. Конечно, и Лейбниц, и Пётр с его “птенцами” вплоть до наших дней (был в Сколково недавно, видел), мягко говоря, односторонни и потому не совсем правы. Но этого я объяснить не успел, аудитория отвлеклась. Так что я заявил от лица Лейбница, а остался с этим слоганом на руках.
Причём в этот же день мы обсуждали тезис Лео Штрауса о том, что нормальные философы в нормальной для них – нас – ситуации persecution пишут и говорят “между строк”. Но нет же!

На стадии трудоустройства я спросил коллег: что надо будет преподавать? В смысле? - был ответ. Это профессор должен сказать, что надо преподавать. Я сильно обрадовался. И сказал. Теперь погружён в Блюменберга, Касториадиса, Тейлора, и это просто праздник какой-то. Пока мои ещё в Кёниге, пользуюсь моментом и живу вокруг книг.